Записки старушки Мадикен

Май 5, 2011

Платон, Вероника и Бог-воин

Filed under: Александрия — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 11:05

Regard derisoire (Это просто выглядит смешно – фр.) сказала Жюстин. «Как могло получиться, что ты настолько один из нас и все же… ты другой?» Она изучает в зеркале свою темную голову, ее рот и глаза искажены сигаретой. «Конечно ты, будучи ирландцем, являешься одним из психов беженцев, но тебя миновала наша angoisse (тоска, тревога – фр.)». То, что она нащупала, действительно, является отличительным качеством, которое исходит не от нас, а от пейзажа – металлический вкус истощения, которым насыщен воздух Мареотиса.
Пока она говорит, я думаю об основателях города, о Боге-воине в его стеклянной гробнице, молодые тела, одетые серебром, река конных воинов направляется к его могиле. Или о большой квадратной темнокожей голове, озвучившей понятие Бога, задуманного в духе простой интеллектуальной игры – Платоне. Это как если бы заботы данного пейзажа были сосредоточены где-то вдали от среднестатистического жителя — в регионе, где плоть, лишенная чрезмерной снисходительности окончательной недоговоренности, должна уступить заботам гораздо более всеобъемлющим или погибнуть, истощенная работой, представленной Мусейоном, бесхитростной игрой гермафродитов в зеленых дворах искусства и науки. Поэзия как неуклюжая попытка искусственного осеменения муз, горение глупой метафоры о Волосах Вероники, сияющих в ночном небе над спящим лицом Мелиссы. «Ах!» сказала однажды Жюстин. — «должно быть что-то свободное, что-то полинезийское в той распущенности, в которой мы живем». Даже Средиземное море, она могла бы добавить, для коннотации каждого поцелуя, который будет отличаться в Италии или Испании, здесь наши тела были сильно раздражены суровым сухим ветром, дующим вверх из пустынь Африки и любовью, которую мы мудро были вынуждены заменить жестокой нежностью ума, только подчеркнувшей наше одиночество, а не выбросившей его.


Мареотис — соленое озеро Александрии. Между ним и Средиземным морем располагается этот город.

Regard derisoire’ says Justine. ‘How is it you are so much one of us and yet … you are not?’ She is combing that dark head in the mirror, her mouth and eyes drawn up about a cigarette. ‘You are a mental refugee of course, being Irish, but you miss our angoisse.’ What she is groping after is really the distinctive quality which emanates not from us but from the landscape — the metal¬lic flavours of exhaustion which impregnate the airs of Mareotis.
As she Speaks I am thinking of the founders of the city, of the soldier-God in his glass coffin, the youthful body lapped in silver, riding down the river towards his tomb. Or of that great square negro head reverberating with a concept of God conceived in the spirit of pure intellectual play — Plotinus. It is as if the pre¬occupations of this landscape were centred somewhere out of reach of the average inhabitant — in a region where the flesh, stripped by over-indulgence of its final reticences, must yield to a preoccupation vastly more comprehensive: or perish in the kind of exhaustion represented by the works of the Mouseion, the guile¬less playing of hermaphrodites in the green courtyards of art and science. Poetry as a clumsy attempt at the artificial insemination of the Muses; the burning stupid metaphor of Berenice’s hair glit¬tering in the night sky above Melissa’s sleeping face. ‘Ah!’ said Justine once ‘that there should be something free, something Polynesian about the licence in which we live.’ Or even Mediter¬ranean, she might have added, for the connotation of every kiss would be different in Italy or Spain; here our bodies were chafed by the harsh desiccated winds blowing up out of the deserts of Africa and for love we were forced to substitute a wiser but crueller mental tenderness which emphasized loneliness rather than expurgated it.

Теперь по порядку.

Основатель города и Бог-воин — это, конечно, Александр Великий.

Не дает Дарреллу покоя образ этого прекрасного юноши-воина, победителя, завоевателя, Бога. Да и никому он не давал покоя.

А это его воины, тела и серебро внахлест (так слово lapped и переводится).

Дальше мудрая «квадратная» голова Платона. Почему она negro я не поняла. Платон негром никогда не был, темнокожим тоже, он грек, аристократ по происхождению. Кстати у него 21 мая день рождения будет. Он ли первый заговорил о бессмертии души? Выдвинул четыре аргумента в пользу этого самого бессмертия. Он не заставлял людей верить, он предлагал им подумать над этим.

Александрийский мусейон (греч. muséion — храм или святилище муз), который Даррелл почему-то представил как «бесхитростную игру гермафродитов в зеленых дворах искусства и науки», если я все правильно перевела и поняла, был одним из главных научных и культурных центров античного мира. Он был основан в Александрии в начале 3 в. до н.э. при первых Птолемеях по инициативе ученика Аристотеля Деметрия Фалерского. Математика, астрономия, география, медицина изучались в стенах мусейона. Там жили Архимед, Евклид, астрономы Аристарх Самосский, К. Птолемей, Платон, когда был в Египте тоже работал в мусейоне, там, например, впервые проводился критический разбор текста гомеровских поэм. Мусейон был разрушен в 272-273 гг. при императоре Аврелиане.

Коннота́ция Средиземного моря, которую могла бы добавить Жюстин к поцелую — это (позднелатинское connotatio, от лат. con (con) — вместе и noto — отмечаю, обозначаю) — сопутствующее значение языковой единицы.

Средиземное море являлось коннотацией поцелуев, как лиса является коннтацией хитрости, а ветер быстроты и непостоянства. Коннотация предназначена для выражения эмоциональных или оценочных оттенков высказывания и отображает культурные традиции общества.

Может быть, я запуталась и это поцелуи были коннотацией.

Полинезия — часть островов в Тихом океане. Там проживают народы

Европейцы всегда были склонны видеть в поведении туземцев аморальность и распущенность. Однако такое поведение обусловлено традицией и религией племен, а европейцы как всегда высокомерные снобы. Жюстин же, я думаю, просто завидовала такой жизни. Ни интриг, ни чувства вины, ни политики.

Девушки в Полинезии пользовались добрачной свободой интимных отношений. После вступления в брак эта свобода ограничивалась. Верность в Полинезии ценилась, как и в Европе, но неверность не осуждалась так сильно. Однако и там существовал ряд запретов и правил. Например, вождь не мог жениться на простой женщине, тогда он должен был отречься от престола.

И напоследок прекрасная легенда о волосах Вероники и о женщинах, жертвующих собой, своей красотой ради любимого.

Прекрасная Вероника была супругой Птолемея III Эвергета и жила в 3 веке до н.э. (Тогда же, когда был основан Александрийский мусейон). Была она красива и умна, а главной ее гордостью были волосы, струящиеся по ее плечам золотой рекой.
Однажды Птолемею нужно было идти на войну. Он ушел и пропал. Проходили недели, месяцы, годы, но Птолемей не возвращался. Горю Вероники не было конца. И тогда она пошла в храм Афродиты и пообещала богине принести в дар свои чудесные волосы, если вернется из похода ее любимый муж.
Не прошло и недели, как примчался гонец и принес Веронике радостную весть, что ее муж жив-здоров и скоро вернется домой.
Вероника приготовила мужу достойную встречу, пир, празднества гремели на весь город. Посреди веселья Вероника пошла в храм Афродиты, отрезала свои прекрасные волосы и положила их на жертвенник.

Опечалился Птолемей, не увидев у жены своей волос, которыми он восхищался, и тогда Вероника рассказала, что принесла свои волосы в жертву богине Афродите, чтобы помочь мужу одержать победу и скорее вернуться. Птолемей захотел полюбоваться ее волосами хотя бы в храме Афродиты, но во время торжества они исчезли из храма.
Тут фараон не на шутку разозлился и приказал убить стражу этого храма, жестоко наказать жреца, но тут появился перед господином астроном Конон. Он указал на звездное небо и сказал:
«Не печалься, мой господин! Взгляни на небо, там, где сияет Арктур… Видишь ли ты маленькие звездочки? Это и есть волосы Вероники. По воле богов они будут блистать по ночам в виде созвездия. Люди будут смотреть на них и наслаждаться их божественной красотой».

Существует мнение, что так как дело было в 240 году до нашей эры. В это время на небе блистала комета Галлея. Ее пышный блестящий хвост был похож на пучок прекрасных волос царицы. И все поверили придворному астрологу.
Когда комета ушла с неба, на ее месте осталась группа звезд, которую с тех пор называют созвездием Волосы Вероники.

Арктурус — это главная звезда созвездия Волопаса, и она уже сияла на первой странице «Александрийского квартета».
Как раз недалеко от Волопаса и располагается на небе созвездие Волосы Вероники.


Созвездия Волосы Вероники и Волопас
Звездный атлас «Уранография» Яна Гевелия, 1690 год

Не зря оно ореолом сияет вокруг головы спящей Мелиссы. Как корона оно венчает голову той, кто сильно и по-настоящему любит Дарли.

Апрель 26, 2011

Мнемджян, продолжение

Filed under: Александрия — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 14:13

He does a little mild procuring for my friend, and I am always astonished by the sudden flights of poetry of which he is capable in describing his protegees. Leaning over Pombal’s moon-like face he will say, for example, in a discreet undertone, as the razor begins to whisker: T have something for you — something special’ Pombal catches my eye in the mirror and looks hastily away lest we infect one another by a smile. He gives a cautious grunt. Mnemjian leans lightly on the balls of his feet, his eyes squinting slightly. The small wheedling voice puts a husk of double meaning round everything he says, and his speech is not the less remarkable for being punctuated by small world-weary sighs. For a while nothing more is said. I can see the top of Mnemjian’s head in the mirror — that obscene outcrop of black hair which he had trained into a spitcurl at each temple, hoping no doubt to draw attention away from that crooked papier-mache back of his. While he works with a razor his eyes dim out and his features become as expression¬less as a bottle. His fingers travel as coolly upon our live faces as they do upon those of the fastidious and (yes, lucky) dead. ‘This time’ says Mnemjian ‘you will be delighted from every point of view. She is young, cheap and clean. You will say to yourself, a young partridge, a honey-comb with all its honey sealed in ft, a dove. She is in difficulties over money. She has recently come from the lunatic asylum in Helwan where her husband tried to get her locked up as mad. I have arranged for her to sit at the Rose Marie at the end table on the pavement. Go and see her at one o’clock; if you wish her to accompany you give her the card I will prepare for you. But remember, you will pay only me. As one gentleman to another ft is the only condition I lay down.’
He says nothing more for the time. Pombal continues to stare at himself in the mirror, his natural curiosity doing battle with the forlorn apathy of the summer air. Later no doubt he will bustle into the flat with some exhausted, disoriented creature whose dis¬torted smile can rouse no feelings in him save those of pity. I cannot say that my friend lacks kindness, for he is always trying to find work of some sort for these girls; indeed most of the consulates are staffed by ex-casuals desperately trying to look correct; whose jobs they owe to Georges’ importunities among his colleagues of the career. Nevertheless there is no woman too humble, too battered, too old, to receive those outward attentions — those little gal¬lantries and sorties of wit which I have come to associate with the Gallic temperament; the heady meretricious French charm which evaporates so easily into pride and mental indolence — like French thought which flows so quickly into sand-moulds, the original esprit hardening immediately into deadening concepts. The light play of sex which hovers over his thought and actions has, how¬ever, an air of disinterestedness which makes ft qualitatively different from, say, the actions and thoughts of Capodistria, who often joins us for a morning shave. Capodistria has the purely in¬voluntary knack of turning everything into a woman; under his eyes chairs become painfully conscious of their bare legs. He im¬pregnates things. At table I have seen a water-melon become conscious under his gaze so that it felt the seeds inside it stirring with life! Women feel like birds confronted by a viper when they gaze into that narrow flat face with its tongue always moving across the thin lips. I think of Melissa once more: hortus conclusus, soror mea sponsor…

Он делает маленькие легкие поставки для моего друга, и я всегда поражаюсь внезапным поэтическим взлетам, с которыми он способен описывать своих протеже. Склонившись над луноподобным лицом Помбаля, он будет говорить, например, сдержанным полутоном, в так бритве проходящей по усам: «У меня что-то есть для вас – нечто особенное». Помбаль ловит мои глаза в зеркале и быстро отводит прочь, чтобы не заразиться улыбкой. Он осторожно хрюкает. Мнемджян слегка покачивается на шариках своих ног, его глаза немного косят. Чуть заискивающий голос придает налет двойного смысла всему, чтобы он ни говорил, и его речь не менее примечательна еще и тем, что перемежается маленькими, словно уставшими вздохами. Какое-то время не произносится ничего. Я могу видеть в зеркале верхушку мнежджяновой головы — непотребно обнаженные черные волосы, которые он заплел в косы на каждом виске, без сомнения, надеясь отвлечь внимание от кривой, как из папье-маше, спины. Пока он работает бритвой его глаза тускнеют, а его лицо становится невыразительным, как бутылка. Пальцы путешествуют подобно холоду над нашими живыми лицами, как будто они делают их утонченными и (о, удача) мертвыми. «На этот раз», — говорит Мнемджян. — «Вы будете в восторге, на что бы ни посмотрели. Она молодая, дешевая и чистая. Вы скажете себе, молодая куропаточка, сота с медом вся этим медом сочащаяся, голубка. У нее денежные затруднения. Она только что прибыла из дома для умалишенных в Хелуане, где муж пытался запереть ее как сумасшедшую. Я велел ей сидеть на Роуз-Мари за последним столиком на тротуаре. Идите и посмотрите ее в час дня, если вы захотите ее взять, дайте ей карточку, которую я для Вас приготовил. Но помните, что платить вы будете только мне. Как один джентльмен другому джентльмену, это единственное условие, которое я выставляю».
После этого он замолкает на все оставшееся время. Помбаль продолжает изучать себя в зеркале, его природное любопытство сражается со злосчастной апатией летнего воздуха. Позже без сомнения он будет возиться в квартире с опустошенным, дезориентированным существом, искаженная улыбка которого не может породить никаких чувств, кроме жалости. Я не могу сказать, что мой друг лишен доброты, ведь он всегда старается найти работу для такого сорта девочек, более того большинство консульств укомплектованы бывшими девушками, отчаянно пытающимися выглядеть правильно, рабочими местами они обязаны домогательствам Жоржа к коллегам и сослуживцам. Тем не менее, нет ни одной женщины слишком скромной, слишком побитой, слишком старой, чтобы получить то внешнее внимание – немного галантности и блесток остроумия, которые, я пришел к выводу, объяснимы Галльским темпераментом; пьянящий показной французский шарм, который так легко растворяется в гордыни и психической лени — как французская мысль, которая быстро утекает в песчаную форму, оригинальное esprit (остроумие – фр.), немедленно утрамбовывается в мертвящие понятия. Светящаяся игра пола, которая парит над мыслью и действием, насыщена однако воздухом бескорыстия, что делает ее качественно отличающейся от, скажем, действий и мыслей Каподистрия, который часто присоединяется к нашему утреннему бритью. Каподистрия обладает чисто непроизвольным умением превращать все в женщину; под его взглядом даже стулья болезненно осознают наготу своих ног. Он оплодотворяет вещи. За столом я видел арбуз, преобразившийся под его взглядом, он чувствовал, как семена внутри него перемешивания с жизнью! Женщины чувствуют себя, как птицы, столкнувшиеся с гадюкой, когда они видят узкое плоское лицо с языком, вечно движущимся по его тонким губам. Я опять вспоминаю Мелиссу: hortus conclusus, soror mea sponsor…

hortus conclusus, soror mea sponsor… — сад закрытый, сестра моя, невеста…

Апрель 25, 2011

Мнемджян

Filed under: Александрия — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 11:16

Вавилонская парикмахерская Мнемджяна была на углу Авеню Фуад и Неби Даниэль, и каждое утро Помбаль лежал здесь, отражаясь в зеркалах рядом со мной. Мы были одновременно подняты и плавно наклонены к земле, спеленатые как мертвые фараоны, только чтобы вновь появиться в тот же момент на потолке, распростертые подобно образцам. Белыми одеждами мы были укрыты маленьким черным мальчиком, в то время как в большой викторианской чаше парикмахер взбивал плотную и душистую пену перед тем, как мазками нанести ее нам на щеки. Первое покрытие завершено, он передает работу помощникам, в то время как сам отправляется к большому ремню, который висит между лентами от мух в конце стены и начинает освежать края английской бритвы.
Маленький Мнемджян – это карлик с фиолетовыми глазами, который никогда не терял связь с детством. Он – человек-Память, архив города. Если Вы захотите узнать родословную или доход любого из случайных прохожих достаточно просто спросить у него, своим певучим голосом он будет перечислять подробности, выправляя при этом бритву и пробуя ее на жестких волосах своего предплечья. То, чего он не знает, он может найти в считанные минуты. Более того, он так же хорошо осведомлен в жизни, как и в смерти, я имею в виду буквальный смысл сказанного, Греческий Госпиталь нанял его брить и готовить покойников к захоронению – задача, которую он выполняет с удовольствием и некоторым оттенком расового соборования. Его древнее искусство охватывает два мира, и одно из его лучших наблюдений начинается с фразы: «Так такой-то и такой-то сказал мне со своим последним вздохом». По слухам, он фантастически привлекателен для женщин, и, как говорят, сколотил немалые деньги, из средств, заработанных его поклонницами. Также у него в постоянных клиентках значатся несколько пожилых египетских дам, жен и вдов пашей, которые регулярно вызывают его, чтобы уложить волосы. Они, как он лукаво говорит, «имеют больше, чем всё» – и, дотрагиваясь до уродливого горба, который венчает его спину, гордо добавляет: «Это их возбуждает». Среди прочего, у него есть золотой портсигар, подаренный одной из поклонниц, в котором он держит запас неплотной сигаретной бумаги. Его греческий полон дефектов, но причудлив и ярок, так что Помбаль не разрешает ему говорить по-французски, хотя на нем он говорит гораздо лучше.
Mnemjian’s Babylonian barber’s shop was on the corner of Fuad I and Nebi Daniel and here every morning Pombal lay down beside me in the mirrors. We were lifted simultaneously and swung smoothly down into the ground wrapped like dead Pharaohs, only to reappear at the same instant on the ceiling, spread out like specimens. White cloths had been spread over us by a small black boy while in a great Victorian moustache-cup the barber thwacked up his dense and sweet-smelling lather before applying it in direct considered brush-strokes to our cheeks. The first covering com-plete, he surrendered his task to an assistant while he went to the great strop hanging among the flypapers on the end wall of the shop and began to sweeten the edge of an English razor.
Little Mnemjian is a dwarf with a violet eye that has never lost its childhood. He is the Memory man, the archives of the city. If you should wish to know the ancestry or income of the most casual passer-by you have only to ask him; he will recite the details in a sing-song voice as he strops his razor and tries it upon the coarse black hair of his forearm. What he does not know he can find out in a matter of moments. Moreover he is as well briefed in the living as in the dead; I mean this in the literal sense, for the Greek Hospital employs him to shave and lay out its victims before they are committed to the undertakers — a task which he per¬forms with relish tinged by racial unction. His ancient trade embraces the two worlds, and some of his best observations begin with the phrase: ‘As so-and-so said to me with his last breath’. He is rumoured to be fantastically attractive to women and he is said to have put away a small fortune earned for him by his admirers. But he also has several elderly Egyptian ladies, the wives and widows of pashas, as permanent clients upon whom he calls at regular intervals to set their hair. They have, as he says slyly, ‘got beyond everything’ — and reaching up over his back to touch the unsightly hump which crowns it he adds with pride: ‘This excites them.’ Among other things, he has a gold cigarette case given to him by one of these admirers in which he keeps a stock of loose cigarette-paper. His Greek is defective but adventurous and vivid and Pombal refuses to permit him to talk French, which he does much better.

Комментарии. Начать с того, что перекресток Авеню Фуад или Рю Фуад и Рю Неби Даниэль – это древний перекресток Александрии (Канопская дорога пересекала улицу Гробницы). По преданию именно на этом перекрестке была гробница Александра Великого. Не случайно ли место для парикмахерской Мнемджяна было выбрано именно здесь. Александрия – город памяти, Мнемджян – память Александрии. Никто не знает, сколько лет Мнемджяну – он вечен.
Профессия парикмахера едва ли не самая древняя из мужских профессий. История бритья насчитывает 20 000 лет.
Идея бриться с помощью бронзового скребка пришла из Египта. Во времена Александра Великого, примерно в 330 году до н.э. греки и римляне стали брить бороды и головы именно таким способом, а дикие народы Европы получили называние варваров – бородатых людей.
Однако бритье распространялось, и мужчин уже было не остановить в их желании как-то организовать растительность у себя на лице.
В XVIII веке лучшими клинковыми бритвами были английские бритвы, производимые в городе Шеффилде. Позже производством бритв прославился немецкий город Золингер. Бритвы из Золингера назывались «поющие бритвы» из-за шуршания или шелеста, который они издавали при бритье.

В 1895 году появились безопасные бритвы, а клинковые бритвы стали именоваться опасными. Бриться опасными бритвами, да еще и в общественных парикмахерских было особым шиком в начале ХХ века.

И еще оказалось, что Викторианские чаши для пены – это настоящие произведения искусства. К сожалению, самые красивые скачать не получилось.

Подробрости на сайте

http://foco.us/roH

Апрель 21, 2011

Filed under: Александрия — Записки старушки Мадикен @ 10:32

Later when I was half mad with worry and heavily in Capodistria’s debt, I found him less accommodating a companion; and one night, there was Melissa sitting half drunk on the footstool by the fire holding in those long reflective fingers the I.O.U. which I had made out to him with the curt word ‘discharged’ written across it in green ink…. These memories wound. Melissa said: ‘Justine would have paid your debt from her immense fortune. I did not want to see her increase her hold over you. Besides, even though you no longer care for me I still wanted to do something for you — and this was the least of sacrifices. I did not think that it would hurt you so much for me to sleep with him. Have you not done the same for me — I mean did you not borrow the money from Justine to send me away for the X-ray business? Though you lied about it I knew. I won’t lie, I never do. Here, take it and destroy it: but don’t gamble with him any more. He is not of your kind.’ And turning her head she made the Arab motion of spitting.

Позже я погряз в долгах Каподстриа и был на грани умопомешательства, он оказался несговорчивым кредитором, и однажды ночью полупьяная Мелисса сидела у камина на скамеечке для ног, сжимая в длинных задумчивых пальцах вексель, который я не мог выкупить, с коротким словом «погашен», написанным поперек зелеными чернилами… Воспоминание, как открытая рана. Тогда Мелисса сказала: «Жюстин заплатила бы твой долг, у нее огромное состояние. Но я не хочу видеть, как растет ее власть над тобой. Кроме того, даже если ты больше не интересуешься мной, я все еще хочу сделать что-то для тебя – и это было наименьшей жертвой. Я не думаю, что тебя сильно заденет то, что я спала с ним. Разве ты не сделал то же самое для меня, я имею в виду те деньги, ты же не одолжил их у Жюстин, чтобы послать меня на ренген? Хоть ты и лгал, но я знала. Я не солгу, никогда не лгала. Теперь возьми его и уничтожь, и никогда не имей дела с ним. Он – это не ты». И она повернула голову, чтобы сплюнуть, как это делают арабы.

***

Of Nessim’s outer life — those immense and boring receptions, at first devoted to business colleagues but later to become devoted to obscure political ends — I do not wish to write. As I slunk through the great hall and up the Stairs to the studio I would pause to Study the great leather shield on the mantelpiece with its plan of the table — to see who had been placed on Justine’s right and left. For a short while they made a kindly attempt to include me in these gatherings but I rapidly tired of them and pleaded illness, though I was glad to have the run of the studio and the immense library. And afterwards we would meet like conspirators and Justine would throw off the gay, bored, petulant affectations which she wore in her social life. They would kick off their shoes and play piquet by candle-light. Later, going to bed, she would catch sight of herself in the mirror on the first landing and say to her reflection: Tiresome pretentious hysterical Jewess that you are!’

Внешняя жизнь Нессима — огромные и скучные приемы, поначалу они были посвящены коллегам по бизнесу, но позже стали служить неясным политическим целям — я не хочу об этом писать. Как я проскользывал через большой зал и вверх по лестнице в студию, я останавливался, чтобы изучить большой кожаный стенд над камином с планом стола – увидеть кто сидит по правую руку от Жюстин, кто по левую. На короткое время они любезно попытались включить меня в эти собрания, но я быстро устал и сказался больным, однако я был рад быть допущенным в студию и великолепную библиотеку. Впоследствии мы встречались подобно заговорщикам и Жюстин, отбрасывала веселое, скучающее, дерзкое (раздражительное) возбуждение, которое окутывало ее в светской жизни. Они сбрасывали обувь и играли в пикет при свечах. Позже, собираясь в постель, она ловила свой взгляд в зеркале первого этажа и говорила своему отражению: «Назойливая, претенциозная, истеричная еврейка, вот кто ты!»

Tiresome — утомительная, скучная, назойливая, нудная, надоедливая, изнурительная

Pretentious – притязательная, много о себе возомнившая, показная

Пикет – французская карточная игра для двоих. Может быть, она названа от одной талии этой игры – pic, может быть, она очень пикантна — piquant. Мнения историков расходятся, а игра уже несколько столетий не выходит из моды. Хотя первое упоминание об игре относится к 1390 году, легенда связывает ее с правлением Карла VII . Франция, XVII век, король приезжает в Шилонский замок, по этому поводу устроен маскарад. Главное событие праздника – комедия Т.Корнеля «Торжество дам» с балетом. Балет – шествие колоды карт. Впереди шествуют валеты, за ними короли ведут дам, далее остальная колода, разделенная на кварты – по четыре масти в ряд. Масти затейливо перемешиваются, составляют различные комбинации.

Вот что пишут, об игре в пикет: «Это игра семейная, кабинетная, ей нужны уединение, тишина, свобода мышления; в ней каждая ошибка, обмолвка, промах — обращаются на пользу противнику.
В пикет нужно играть хорошо или вовсе не играть!
Машинальная игра — пытка для искусного партнера, да и вам самим такая игра не доставит никакого удовольствия. Рассеяность в этой игре губительна, а при большом искусстве и расчете игрок нередко способен победить даже саму Фортуну.»

В правилах игры я не разобралась, но она построена на взятках и интересных ходах.
Но не эту ли игру или балет обыграл в «Алисе в стране чудес» Люис Кэрролл. Карточное шествие.

Апрель 12, 2011

Filed under: Александрия — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 15:54

Каподистрия … Как он сюда вписывается? Вы можете подумать, что он больше гоблин, чем человек. Плоская треугольная голова змеи с огромным лбом; волосы растут, выделяя на лбу мыс (вдовий пик). Белесый блестящий (трепещущий, мерцающий) язык вечно занят поддержанием влажности тонких губ. Он несказанно богат и не должен даже пальцем шевелить для этого. Он целыми днями сидит на террасе Клуба Брокеров, наблюдая за женщинами, которые проходят мимо, беспокойными глазами человека, непрестанно тасующего старую сальную колоду карт. Время от времени – вспышка, подобная разящему языку хамелеона — сигнал почти неуловимый для невнимательных. Тогда фигура соскальзывает с террасы и идет по следу женщины, на которую он указал. Иногда его агенты совершенно открыто останавливают и назойливо домогаются женщин от его имени прямо на улице, упоминая денежное вознаграждение. Никто в нашем городе не обижается, когда предлагают деньги. Некоторые девушки просто смеются. Другие сразу соглашаются. На их лицах вы никогда не увидите досады. Добродетель не симулируют. Так же как и порочность. И то и другое естественно.

Каподистрия сидит, отстраненный от всего этого, в безупречном пальто акульей кожи с цветастым шелковым носовым платком, покоящимся на груди. Его узкие туфли блестят. Друзья зовут его Da Capo из-за сексуальной удалой репутации, она велика так же, как и его состояние — или его уродство. Он смутно связан с Жюстин, которая говорит о нем: «Я жалею его. Его сердце высохло в нем, и он остался с пятью органами чувств, как осколками разбитого бокала». Однако жизнь в столь поразительном однообразии, кажется, не подавляет его. Его семья отмечена чередой суицидов, с психологическим наследством в виде историй психических расстройств и болезней. Однако он не возмущен и говорит, касаясь своих храмов длинным указательным пальцем: «У всех моих предков что-то в голове пошло не так. И у моего отца тоже. Он был большой любитель женщин. Когда он был очень стар, у него была модель идеальной женщины из каучука — в натуральную величину. Зимой ее можно было наполнять горячей водой. Поразительно красивая. Он звал ее Сабина в честь матери, и повсюду брал с собой. У него была страсть к путешествиям на океанских лайнерах, он фактически жил на одном из них в течение последних двух лет своей жизни, путешествуя в Нью-Йорк и обратно. У Сабины был замечательный гардероб. Надо было видеть, как они входят в салон-ресторан, одетые к обеду. Он путешествовал с телохранителем, слугой по имени Келли. Между ними, повиснув как прекрасная пьяница, шла Сабина в чудесном вечернем наряде. Ночью, когда отец умер, он сказал Келли: «Отправь телеграмму Димитриусу и скажи ему, что Сабина умерла у меня на руках без малейшей боли». Она была похоронена вместе с ним под Неаполем». Ни у кого я не слышал такого естественного и неподдельного смеха.

Capodistria… how does he fit in? He is more of a goblin than a man, you would think. The flat triangular head of the snake with the huge frontal lobes; the hair grows forward in a widow’s peak a whitish flickering tongue is forever busy keeping his thin lips motet. He is ineffably rich and does not have to lift a finger for himself. He sits all day on the terrace of the Brokers’ Club watching the women pass, with the restless eye of someone endlessly shuffl¬ing through an old soiled pack of cards. From time to time there is a flick, like a chameleon’s tongue striking — a signal almost invis¬ible to the inattentive. Then a figure slips from the terrace to trail the woman he had indicated. Sometimes his agents will quite openly Stop and importune women on the street in his name, mentioning a sum of money. No one is offended by the mention of money in our city. Some girls simply laugh. Some consent at once. You never see vexation on their features. Virtue with us is never feigned. Nor vice. Both are natural.
Capodistria sits remote from it all, in his immaculate shark-skin coat with the coloured silk handkerchief lolling at his breast. His narrow shoes gleam. His friends call him Da Capo because of a sexual prowess reputed to be as great as his fortune — or his ugliness. He is obscurely related to Justine who says of him: T pity him. His heart has withered in him and he has been left with the five senses, like pieces of a broken wineglass.’ However a life of such striking monotony does not seem to depress him. His family is noted for the number of suicides in it, and his psychological inheritance is an unlucky one with its history of mental disturbance and illness. He is unperturbed however and says, touching his temples with a long forefinger: ‘All my ancestors went wrong here in the head. My father also. He was a great womanizer. When he was very old he had a model of the perfect woman built in rubber — life-size. She could be filled with hot water in the winter. She was Strikingly beautiful. He called her Sabina after his mother, and took her everywhere. He had a passion for travelling on ocean liners and actually lived on one for the last two years of his life, travelling backwards and forwards to New York. Sabina had a wonderful wardrobe. It was a sight to see them come into the dining-saloon, dressed for dinner. He travelled with his keeper, a manservant called Kelly. Between them, held on either side like a beautiful drunkard, walked Sabina in her marvellous evening clothes. The night he died he said to Kelly: «Send Demetrius a telegram and tell him that Sabina died in my arms tonight without any pain.» She was buried with him off Naples.’ His laughter is the most natural and unfeigned of any I have ever heard.

То, что у нас неромантично называется залысинами на лбу, в английском языке имеет название «вдовий пик» — признак раннего вдовства. Мария Стюарт даже ввела в моду головной убор – «Чепец Марии Стюарт»,

указывающий на ее ранее вдовство. Фасон чепца имел характерные черты — мысок, опускавшийся на лоб, и дормез, открывавший волосы надо лбом, но закрывавший уши. Он как бы повторял линию волос, вдовий пик.
Однако в истории вдовий пик – это еще и признак злодейства. Вспомнить хотя бы вампиров.


Б.Люгоши

Каподистрия здесь выведен как настоящий злодей из готических рассказов – голова змеи, волосы, тонкие губы, змеиный быстрый язык.

Da Capo – в переводе с итальянского означает «снова».

По всей видимости, имя Сабина тоже не случайно. Все, что связано с Каподистрия – итальянское, хотя фамилия греческая. Имя Сабина тоже латинского происхождения. Сабина была предводительницей сабинянок, которых Ромул и Рем выкрали, чтобы выдать за муж на своих воинов и поселить в Риме. Когда мужчины из племени сабинян пришли за своими соплеменницами, они вышли навстречу воинам и на коленях умоляли оставить их новым мужьям.

Апрель 11, 2011

Filed under: Александрия — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 09:15

Мне стало жаль его, и я предложил ему оливок, сидя вместе мы прикончили банку, пока Жюстин добывала выпивку, болтали, если я правильно помню, о Орвието, где никто из нас не был. Такое утешение вспоминать эту нашу первую встречу. Никогда я не был так близок к ним обоим – близок, я имею в виду, к их супружеству, они казались мне изумительным двуглавым животным, которое может олицетворять только супружество. Видя мягкий теплый свет в его глазах, я понял, вспомнив все скандальные слухи о Жюстин, что чтобы она ни делала, она делала ради него – даже то, что было злым и вредным в глазах всего мира. Ее любовь была как кожа, в которой он лежал спеленатый как младенец Геракл, и ее усилия к достижению чего-либо были направлены только к нему и никогда не от него. Мир был не готов к такому сорту парадокса, который я видел, но позднее мне казалось, что Нессим знал и принимал и ее, и ту невозможность объяснить кому бы то ни было, что любовь подчас просто путают с сортом собственности. (желанием владеть)
Однажды, много позже, он сказал: «Что мне было делать? Жюстин была слишком сильна для меня по многим параметрам. Я мог только любить ее – в этом был мой талант. Я шел впереди нее – предвосхищая каждый промах (ошибку), она находила меня уже на месте, в той точке, где могла бы упасть, готовым помочь, поставить на ноги, показать, что все это не имеет значения. В конце концов, она только компрометировала только часть меня – мою репутацию».

Это было много позже: прежде неудасному стечению несчастий, обрушевшемуся на нас, мы не знали друг друга достаточно хорошо, чтобы говорить свободно, как сейчас. Я так же помню его говорящим, как то раз – это было на летней вилле близ Бург эль Араба: «Это будет загадкой для тебя, но я скажу, что считал Жюстин по-своему великой. Есть такой сорт величия, ты знаешь, который когда не выплескивается в искусство или религию, то опустошает обычную жизнь. Ее дар был ошибочно перенаправлен в любовь. Безусловно она была плоха во множестве случаев, но эти случаи были столь малы. Не могу я сказать, что она никому не навредила. Но тех, кого она задела особенно, она заставила плодоносить. Она выдергивала людей из их старого «Я». Это было связано с болью и многие заблуждались, что природа этой боли в ее ущербности. Но не я». И он улыбнулся той хорошо-знакомой улыбкой, в которой сладость смешивается с невыразимой горечью, он повторил тихо, слышно только ему «Не я».

I took pity on him and offered him an olive and sitting down together we finished the tin, while Justine foraged for drinks, talking, if I remember, of Orvieto where neither of us had been. It is such a solace to think back to that first meeting. Never have I been closer to them both — closer, I mean, to their marriage; they seemed to me then to be the magnificent two-headed animal a marriage could be. Watching the benign warmth of the light in his eye I realized, as I recalled all the scandalous rumours about Justine, that whatever she had done had been done in a sense for him — even what was evil or harmful in the eyes of the world. Her love was like a skin in which he lay sewn like the infant Heracles; and her efforts to achieve herself had led her always towards, and not away from him. The world has no use for this sort of paradox I know; but ft seemed to me then that Nessim knew and accepted her in a way impossible to explain to someone for whom love is still entangled with the qualities of possessiveness. Once, much later, he told me: ‘What was I to do? Justine was too strong for me in too many ways. I could only out-love her — that was my long suit. I went ahead of her — I anticipated every lapse; she found me already there, at every point where she fell down, ready to help her to her feet and show that ft did not matter. After all she compromised the least part of me — my reputation.’
This was much later: before the unlucky complex of misfortunes had engulfed us we did not know each other well enough to talk as freely as this. I also remember him saying, once — this was at the summer villa near Bourg El Arab: ‘It will puzzle you when I tell you that I thought Justine great, in a sort of way. There are forms of greatness, you know, which when not applied in art or religion make havoc of ordinary life. Her gift was misapplied in being directed towards love. Certainly she was bad in many ways, but they were all small ways. Nor can I say that she harmed nobody. But those she harmed most she made fruitful. She ex¬pelled people from their old selves. It was bound to hurt, and many mistook the nature of the pain she inflicted. Not I.’ And smiling his well-known smile, in which sweetness was mixed with an inexpressible bitterness, he repeated softly under his breath the words: ‘Not I.’

that was my long suit — это идиома, «это мой длинный костюм» — означает талант, выдающиеся личные качества.
Это так же может быть карточным термином — много карт в руке. Я не очень сильна в карточных выражениях. Да и, на мой взгляд, он здесь неподходит.

Bourg El Arab – Бург ель Араб — местность в 45 киломентров юго-западнее Александрии. Сейчас это городок с александрийским аэропортом. Место известное своей Башней, древним сооружением эпохи Птолемеев. «Арабская башня» служила береговым наблюдательным пунктом и маяком, ее разрушили британцы в 1882 году.

Апрель 10, 2011

Канопская дорога

Filed under: Александрия — Метки: , — Записки старушки Мадикен @ 13:13

Есть в мире улицы, которые не могут стереть ни люди, ни время.
Канопскую улицу в Александрии Египетской начертил когда-то на песке египетской деревушки Рхакотис сам Александр Великий. По бокам он разложил попавшиеся под руку ячменные зернышки — они показывали места будущих прекрасных храмов. А дело было так.

«Рассказывают, например, что, захватив Египет, Александр хотел основать там большой, многолюдный греческий город и дать ему свое имя. По совету зодчих он было уже отвел и огородил место для будущего города, но ночью увидел удивительный сон. Ему приснилось, что почтенный старец с седыми волосами, встав возле него, прочел следующие стихи:

на море шумно-широком находится остров, лежащий
против Египта; его именуют нам жители Фарос.»

(Плутарх «Александр»)

Александр решил, что ему приснился Гомер, который подсказал ему точное место для постройки славного города. Он тотчас направился искать этот остров. Место было прекрасно и подходило для города, задуманного Александром. «То была полоса земли, подобная довольно широкому перешейку, она отделяла обширное озеро от моря, которое как раз в этом месте образует большую удобную гавань.» Нарисовав на земле планировку города, Плутарх утверждает, что будущие улицы были высыпаны ячменной мукой, так как под рукой у Александра и зодчих не оказалось мела.

«Царь был доволен планировкой, но вдруг, подобно туче, с озера и с реки налетели бесчисленное множество больших и маленьких птиц, различных пород и склевало всю муку.» (Плутарх «Александр»)

Александр был встревожен, но предсказатели растолковали этот знак, как доброе предзнаменование: «Основанный им город, будет процветать и кормить людей самых различных стран».

Александрия строилась без Александра. Его принесет сюда верный полководец Птолемей, чтобы похоронить на улице, когда-то прочерченной на песке рукою Великого императора. Птолемей похоронит своего командира на пересечении Канопской улицы, и улицы, идущей от Островного дворца к Озерной гавани, а сам провозгласит себя властителем Египта и правителем Александрии.

Александрия, писал Форестер в статье «Александрия виньетки: между Солнцем и Луной» (март 1918), была «городом души». Canopic Way (Канопская дорога), начиналась на востоке от ворот Солнца (муниципальные сады) и пересекая весь город, достигала Западного Залива. «Здесь стояли ворота Луны, чтобы закрыть собой то, что начинало Солнце». Canopic way «представляла собой череду сцен истинного чрезвычайного великолепия… Улица на всем протяжении была обрамлена мрамором колоннад, как это было и на Рю Неби Даниэль, и точка их пересечения (где теперь один стоит в безнадежном ожидании трамвай) была одним из самых славных перекрестков древнего мира… Там (под мечетью Наби Даниила) — тело Александра Великого. Там он лежит, облаченный в золото и положенный в стеклянный саркофаг. И слава эта ощущается в дороге: выравненной Rue Rosette. Христиане и арабы разрушили до основания эту славу, но они не смогли бы разрушить направления дороги».

Рю Неби Даниэль (Улица Пророка Даниила) называлась когда-то Улица Сома (Гробница).

Это аэрофотосъемка Александрии после Первой мировой войны (ок.1922 — год написания Форестером книги «Александрия: история и путеводитель»). На фото хорошо видно, как современный город следует контурам старого. Улица в центре — Птолемеевская Canopic Way, которая при Форестере носит называние — Рю Розет, а при Даррелле — Рю Фуад (переименована в 1922 году). На переднем плане фотографии видны муниципальные сады, которые следуют кривой арабских стен. Между Рю Фуад и кривой садов направо — Греческий квартал. Часть христианских и еврейских могил можно увидеть в нижнем правом углу фотографии.

Город цвел, город жил, город развивался, город приходил в упадок, ветшал, войны и зависть не пощадили его, землетрясения унесли в море дворцы и прекрасный Фаросский маяк, христиане сожгли храм Сераписа и библиотеки. Когда при турках Муххамед Али стал восстанавливать Александрию, Канопская улица опять протянулась от Востока к Западу через весь прекрасный город. Рю Розетт, так теперь звалась славная улица Птолемеев. Она вела в город Розетт, где в 1799 году был найдет Розетский камень.

В 1922 году султан Фуад принимает титул короля и улица получает название Рю Фуад. Такой ее помнит Даррелл.

Сейчас это улица Шария Хоррия. (Улица Свободы)

Мне понравились слова современного путеводителя. В разделе «Ориентиры, карты и названия улиц» читаем: «В отличие от Каира центральной Александри еще только предстоит быть правильно нанесенной на карту… Названия улиц также являются проблемой, поскольку указатели на улицах не всегда свопадают с последним официальным или популярным названием улицы (обычно отстают на одно переименование). Другие названия улиц просто переделаны на арабский манер: улица, площадь или шария и мидан, «Александр Великий» или «Искандер эль-Акбар». В центре города большинство указателей на французском и арабском языках, и люди, объясняя дорогу куда-либо, могут использовать любой вариант.»

Оттенки пейзажа

Filed under: Александрия — Метки: , — Записки старушки Мадикен @ 09:43

Notes for landscape tones. Long sequences of tempera. Light filtered through the essence of lemons. An air full of brick-dust — sweet smelling brick dust and the odour of hot pavements slaked with water. Light damp clouds, earth-bound yet seldom bringing rain. Upon this squirt dust-red, dust-green, chalk-mauve and watered crimson-lake. In summer the sea-damp lightly varnished air. Everything lay under a coat of gum.
And then in autumn the dry, palpitant air harsh wish static electricity, inflaming the body through its light clothing. The flesh coming alive, trying the bar of its prison. A drunken whore walks in a dark street at night, shedding snatches of song like petals. Was it in this that Anthony heard the heart-numbing strains of the great music which persuaded him to surrender for ever to the city he loved?
the sulking bodies of the young begin to hunt for a fellow nakedness, and in those little cafes where Balthazar went so often with the old poet of city, the boys stir uneasily at their backgammon under petrol-lamps: disturbed by this dry desert wind — so unromantic, so unconfiding — stir, and turn to watch every stranger. they struggle for breath and in every summer kiss they can detect the taste of quicklime…

Намечу оттенки пейзажа… Длинная череда темперных красок. Свет сбрызнут лимонной эссенцией. Воздух полон кипричной пыли, сладко-пахнущей кирпичной пыли и аромата горячих тротуаров, напоенных водой. Свет подавляет стелящиеся облака, изредка приносящие дождь. Дальше — струи пыльно-красного, пыльно-зеленого, меловый (выбеленный) розово-лиловый и озеро темно-красной акварели. (и размытое темно-красное озеро) Летом воздух слегка наполнен морской влагой. Все лежит под смоляным одеялом.
Затем, осенью сухой, пульсирующий воздух, становится жестким от статического электричества, пронизывающим тело сквозь легкую одежду. Плоть оживает, испытывая границы своей тюрьмы. Пьяная шлюха, бредущая во мраке ночной улицы, теряет обрывки песни как лепестки. Было ли так же, когда Антоний услышал щемящий сердце отголосок великой музыки, который убедил его навсегда отказаться от города, любимого им?
Угрюмые молодые тела начали охоту за приятельской наготой, и в том маленьком кафе, куда Бальтазар так часто приходил со старым поэтом города, молодые люди удобно расположились играть в триктрак под керосиновыми лампами: прерываемые сухим ветром пустыни — таким неромантичным, таким невнушающим доверия — расположились и оборачиваются посмотреть (косятся) на каждого незнакомца. Они борятся за каждый вздох и в каждом летнем поцелуе могут ощутить вкус негашеной извести.

И после каждого летнего поцелуя на губах остается вкус негашеной извести…

Оттенки пейзажа есть у Бридгмана


Женщины на кладбище в Алжире

Что-то мне подсказывает, что Бальтазара был любовником Кавафиса. Вот старый греховодник! Уж не ему ли посвящено

О чем-то рядом говорили, это нечто
мое вниманье привлекло к дверям кофейни.
И я увидел ослепительное тело, —
его, наверное, Любовь создать хотела,
свой горький опыт сделав мерой красоты,
вселяя радость, свет гармонии высокой,
волненье в стройные скульптурные черты
и тайный след своих ладоней оставляя
как посвященье — на челе и на устах.

(Кавафис «у входа в кафе» перевод Ю.Мориц, 1915)

Антоний стоит у окон дворца. Дионис, отказавшийся помогать ему, уходит по главной улице Александрии, сопровождаемый оркестром. Музыка удаляется, Антоний остается один.
«Перед решающей битвой с Цезарем, часовые перед дворцом слышат доносящиеся из-под земли звуки гобоев. Это дурной признак — покровитель Антония бог Геркулес оставляет его»… Так у Шекспира написано.

Плутарх описывает эту ночь перед решительным боем Антония и Октавиана так: Антоний услышал звуки музыки «приближающиеся из центра города к воротам. То Дионис, которого любил Антоний, и который любил его, шел по Канопской дороге к Воротам Солнца.»

Бог покидает Антония

Когда ты слышишь внезапно, в полночь,
незримой процессии пенье, звуки
мерно позвякивающих цимбал,
не сетуй на кончившееся везенье,
на то, что прахом пошли все труды, все планы,
все упования. Не оплакивай их впустую,
но мужественно выговори «прощай»
твоей уходящей Александрии.
Главное – не пытайся себя обмануть, не думай,
что это был морок, причуды слуха,
что тебе померещилось: не унижай себя.
Но твердо и мужественно – как пристало
тому, кому был дарован судьбой этот дивный город, –
шагни к распахнутому окну
и вслушайся – пусть с затаенным страхом,
но без слез, без внутреннего содроганья, –
вслушайся в твою последнюю радость: в пенье
странной незримой процессии, в звон цимбал
и простись с навсегда от тебя уходящей Александрией.

Константинос Кавафис, перевод Геннадия Шмакова, редакция И.Бродского

Сильно ли изменился город с тех пор…

Апрель 7, 2011

Пять флотов, пять рас

Filed under: Александрия — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 08:58

Capitally, what is this city of
ours? What is resumed in the word Alexandria? In a flash my mind’s eye shows me
a thousand dust-tormented streets. Flies and beggars own in today — and those
who enjoy an intermediate existence between either.
Five
race, five languages, a dozen creeds: five fleets turning through their greasy
reflections behind the harbour bar. But there are more than five sexes and only
demotic Greek seems to distinguish among them. The sexual provender which lies
to hand is staggering in its variety and profusion. You would never mistake it
for a happy place. The symbolic lovers of the free Hellenic world are replaced
here by something different, something subtly androgynous, inverted upon itself.
The Orient cannot rejoice in the sweet anarchy of the body — for it has
outstripped the body. I remember Nessim once saying — I think he was quoting —
that Alexandria was the great winepress of love; those who emerged from it were
the sick men, the solitaries, the prophets — I mean all who have been deeply
wounded in their sex.

перевод
Самое  важное, какой он, наш город? Что заключает в себя слово Александрия? Мгновенно
перед мысленным взором встают тысячи мучительно-пыльных улиц. Мухи и нищие
властвуют там сегодня, и те, кто наслаждается жизнью среди них.
Пять рас, пять языков, дюжина убеждений: пять флотилий вращающихся сквозь свои
сальные (маслянистые) отражения за портовой чертой. (за пределами
гавани), но  здесь больше пяти полов и только простонародный греческий, кажется, может
назвать их. Доступная сексуальная пища ошеломляет разнообразием и изобилием. Вы
не ошибетесь назвав это место счастливым для нее. Символические любовники
свободного (легкого) Элинского мира заменены на что-то другое, на что-то более
утонченно-двуполое, погруженное в себя. (вывернутое из себя)
Восток  не может наслаждаться сладостной анархией тела — он предвосхищает
тело. Я помню, Нессим однажды говорил — я думаю, он цитировал — что Александрия была
великим винным прессом любви, те, кто проходили через него, становились
раздосадованными людьми, отшельниками, пророками — я имею в виду всех, кто
глубоко ранен сексом. (страстью)

Этот отрывок — увертюра ко всему роману, где
встречаются пять рас, пять языков, религий и полов. Где люди теряются в
сексуальных влечениях и предпочтениях, где любовь властвует над политикой,
дружбой, предательством, где люди теряются в отношениях, страстях, и где
обессиленные и истощенные они вырываются из Города отдохнуть от этой круговерти
страсти, а потом опять вернуться, чтобы испытать боль поражений и неменьшую боль
побед.

Вид Александрии, 1930-е. Это Восточная гавань. А вдалеке, в Западной Гавани видны корабли Британской флотилии.
Скан из книги «Alexandria» M.Haag

«Five race, five languages, a dozen creeds: five fleets turning through their greasy reflections behind the harbour bar». L.Darrell

«Пять рас, пять языков, дюжина религий: пять флотов, кружащихся в маслянистых отражениях за чертой гавани».
Лоуренс Даррелл

Вот как начиналось описание Александрии, которое дал ей халиф арабов Омар в 641 году.
«4 000 дворцов, 4 000 бань, 400 театров, 1200 зеленщиков и 40 000 евреев».

demotic Greek — это простонародный греческий язык,
на который как раз переходила Греция, освобождаясь от тяжелого, устаревшего
Древнегреческого языка (как же он называется?). Это язык Кавафиса, язык, на
котором разговаривала Мелисса.
про  него целая статья в Википедии
http://en.wikipedia.org/wiki/Dimotiki

Апрель 6, 2011

Filed under: Александрия — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 11:01

The sea in high again today, with a thrilling flush of wind. In the midst of winter you can feel the inventions of spring. А sky of hot nude pearl until midday, crickets in the sheltered places, and now the wind unpacking the great planes, ransacking the great planes…

I have escaped to this island with a few books and the child — Melissa’s child. I do not know why I use the word «escape». The villagers say jokingly that only a sick man would choose such a remote place to rebuild. Well, then, if you like  put it that way…

At night when the wind roars and the child sleeps quietly in its wooden cot by the echoing chimney-piece I light a lamp and walk about, thinking of my friends — of Justine and Nessim, of Melissa and Balthazar. I return link by link along the iron chains of memory to the city which we inhabited so briefly together: the city which used us as its flora — precipitated in us conflicts which were hers and which we mistook for our own: beloved Alexandria I have had to come so far away from it in order to understand it all! Living on this bare promontory, snatched every night from darkness by Arcturus, far from the lime-laden dust of those summer afternoons, I see at last that none of us is properly to  be judged for what happened in the past. It is the city which should be judged though we, its children, must pay the price.

перевод

 

Море опять понялось сегодня, взволнованное порывами ветра. Посреди зимы вы можете ощущать эти причуды весны. Небо — горячая обнаженная жемчужина до полудня, цикады в укромных местах, а сейчас еще и ветер раскрывающий величавые платаны, рыскающий в величавых платанах… (и теперь ветер, вскрывающий огромные пространства, рыскающий в необъятных пространствах…)

Я сбежал на этот остров с несколькими книгами и ребенком, ребенком Мелиссы. Я не знаю, почему использовал слово «сбежал». Крестьяне шутя говорят, что только разочарованный в жизни человек может выбрать такое уединенное место для восстановления. Ну, что ж, я приехал сюда исцелить себя, если вас устроит такое объяснение…

Ночью, когда ветер шумит и малыш спит тихо в своей деревянной кроватке, убаюканный эхом в трубе, я зажигаю лампу и прогуливаюсь, думая о моих друзьях — о Жюстин и Нессиме, о Мелиссе и Бальтазаре. Я восстанавливаю звено за звеном всю железную цепочку памяти о городе, в котором мы обитали настолько близко вместе: город, который использовал нас как флору — ввергая нас в конфликты, которые были его конфликтами и которые мы ошибочно принимали за свои: возлюбленная Александрия, я должен был уехать так далеко от нее для того, чтобы в конце концов понять все это! Живя на этом голом мысу, выхватываемом каждую ночь из тьмы Артурусом, так далеко от известково-нагруженных, пыльных летних полудней, я вижу в прошлом, что никто из нас, собственного говоря, не был подсуден за то, что тогда же в прошлом и свершилось, подсуден только город, но несмотря на это мы, его дети, должны заплатить эту цену.

Мысли по ходу:

Арктурус — главная звезда созвездия Волопаса. Золотисто-желтая звезда Северного полушария.Arcturos переводится, как «сторож медведя». Египтяне называли эту звезду Смат («Властелин») и Бау («Грядущий»).

Здесь Дарли называет себя «sick man», а уже в следущем абзаце пишет, что те, кто пережил винный пресс Александрии, вышли «the sick men, the solitaries, the prophets». Дарли, переживший любовь, разочарования, предательство, уехал на этот остров, залечивать те раны, которые нанесла ему Александрия.

Интересно, что это за греческий остров, приютивший Дарли. Сначала я думала, что это Родос, Даррелл ведь провел много времени после войны на Родосе, но остров Дарли крошечный — там редко останавливается какой-нибудь катер.

Создайте бесплатный сайт или блог на WordPress.com.