Записки старушки Мадикен

Июль 31, 2013

Filed under: Uncategorized — Записки старушки Мадикен @ 21:57

<img alt=»» border=»0″ title=»» src=»http://www.kabinet-auktion.com/files/images/gallery/21414_6_CompressedImage.jpeg&#187; width=»300″ />

О Волнухине известно не так уж много. Педагог, воспитавший таких прекрасных скульпторов как Коненков, Андреев Домогацкий, о которых написаны книги, сам ни разу до сего времени не удостоился персональной выставки и биографии в серии ЖЗЛ.
Он занял должность преподавателя скульптуры в Московском Училище живописи, ваяния и зодчества после своего учителя С.В.Иванова – прекрасного преподавателя, о котором все вспоминают с любовью. С.В.Иванов ушел с этой должности после студенческих волнений. Он встал на сторону студентов, повздорил с ректором. Тогда ушли многие преподаватели. Ушли Репин, Куинджи, уехали в Петербург. Иванов ушел, порекомендовав Волнухина, который там же собственно и работал. Волнухин любил Москву, Волнухин остался.

<lj-cut>

Те крупицы из его биографии, которые удалось найти, разбросаны по биографиям его знаменитых учеников. Иногда они поражают высокомерием и каким-то не к месту употребленным марксизмом-ленинизмом. Автор этих биографий (Андреева и Домогацкого) А.Бакушинский. Совершенно непонятно, что он имел в виду, когда писал: «Долгая полоса руководства Волнухина скульптурным отделом была временем беспризорности обучаемой молодежи и полного забвения всяких систем обучения скульптурному ремеслу».

Все это не так. Вам придется мне поверить, потому что моя интуиция говорит об обратном. Не могли в этой скульптурной мастерской, которую обожал Коненков, творится такие беспризорность и анархизм, о которых пишет Бакушинский.
Коненков вспоминал другое: «Первое впечатление, когда я туда попал, это обилие света. Мастерская была заставлена великолепными гипсами с античных статуй. Зевс, Гера, Аполлон, Венеры – Милосская и Капитолийская, Бельведерский торс… Это был храм искусства».
Мастерская скульпторов тех лет была огромным деревянным сараем с застекленной частью крыши, выходившей на север.

<a href=»http://oldmos.ru/old/photo/view/34332″><img src=»http://oldmos.ru/old/upload/photos/d/0/6/500_d060c87803b760ac198c157ad89e1f2b.jpg&#187; /></a>
Не поверите, но это и есть та самая мастерская. Еще С.В.Иванов говорил своим ученикам, что когда они будут выбирать себе мастерские то, они должны быть похожи на эту. И Волнухин очень расстроился, когда ее сломали и сделали новую.

Воон те окна, которые на север выходили

<a href=»http://oldmos.ru/old/photo/view/27350″><img src=»http://oldmos.ru/old/upload/photos/b/5/2/500_b520031bd674b0895bd7903262207907.jpg&#187; /></a>

И не скажешь, что Храм искусств, а вот поди ж ты.

Коненков, окончив свой курс, не ушел из Училища, а продолжал там работать, чем, надо сказать, здорово злил ректора.
Волнухин «увидел» Голубкину. Именно после его слов о ее работе, Иванов обратил внимание на молоденькую талантливую девочку. И хоть она тут же ушла из Училища, как только ушел Иванов и плюнула бы вам в глаза, если вы еще раз напишите, что она была ученицей Волнухина, но у Волнухина был глаз, был талант на студентов, был дар преподавателя.
Не был бы Андреев Андреевым, Домогацкий Домогацким, а Коненков Коненковым. Может быть, Волнухин не был для них авторитетом, но был другом, наставником, хорошим советчиком, а ведь это не мало. Не зря Коненков потом сказал: «Если можно говорить о московской школе в русской скульптуре, то именно в связи с именем Волнухина».

<a href=»http://oldmos.ru/old/photo/view/82863″><img src=»http://oldmos.ru/old/upload/photos/3/c/8/500_3c8cbc9d694671a8db5eb7d131d929c9.jpg&#187; /></a>
Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Будущий ВХУТЕМАС.

«При Волнухине каждый из учеников скульптурной мастерской работал как хотел и как мог. В каждом из нас он старался открыть и развить природное дарование, бережно относился к росткам таланта и самобытности. А главное, учил не быть белоручками. Сергей Михайлович относился к нам как к товарищам… Это был на редкость чистый и честный человек» — это слова С.Т.Коненкова.
Бакушинский (вы уж простите, но за неимением лучшего…) писал по-другому: «Грузный, ленивый, не очень грамотный, но несомненно талантливый учитель, добродушно, как деревенская наседка, собирал вокруг себя молодежь, посильно помогал ей советами, которые и им и учениками понимались, как нечто совсем не обязательное к исполнению, любил Москву и старый московский быт, таскал с собой по московским базарам молодежь есть гречневики и блины, наблюдать уличные типы».
Получается, Волнухин был прямой противоположностью Ивана Федорова. Ленивый, добродушный. Он всю жизнь просидел на одном месте. Он жил в любимом городе, любил бродить по московским базарам, любил их шум, толчею, а летом уезжал в Плес. Сложно найти еще одно такое же спокойное место.
Волнухин, всю жизнь прожил на Сретенке, недалеко от слободы печатников, любил Сухаревку с его толчеей и блинами, любил сеть переулков, ломаными ветками отходивших от Сретенки в Драчи, и вниз к Цветному.
Я не удивляюсь, что именно он, Волнухин, подарил городу образ первого книгопечатника. Наблюдая на базарах за торговцами, ища эти самые «типы», он знал московских мастеровых, чувствовал их. Сам был таким.
Его Иван Федоров в первую очередь типографщик, печатник без пафоса, но и без принижения.
Это не работяга Антокольского, которого он с высоты своих академических, римским высот, увидел в далекой России. Это не монах не от мира сего. Когда Волнухина спросили, кого именно он изобразил в Иване Федорове, он ответил «никого конкретного, это целый синтез». Синтез Сретенки, Сухаревки и старой Синодальной типографии, в которую пришел скульптор в поисках печатного станка — это и есть Иван Федоров.
Станка Волнухин не нашел – потому табурет. Нашел мацу – подушечку на ручке, которой набивали краску, она есть у памятника.
Волнухин чувствовал «нутром», и этом самым «нутром» просил чувствовать учеников. Весь творческий процесс развертывался самотеком. Наверное, не всем это нравилось. А Андреева где-то и подвело. Его «из нутра» прочувствованный Гоголь испугал сливки общества, но лучшего Гоголя я не знаю.
Так вот, Волнухин победил, и взялся за работу. Для начала скульптуру попросили сделать из гипса, чтобы примерить к местности. Об этом я еще напишу. Здесь уже простых мазков было недостаточно. Будь добр сделай и ферязь, и сапоги и мелочи всякие. Дело шло медленно, Волнухин «искал». Ему помогали Забелин и Сергей Васильич Иванов – художник, историк, собиратель всякой исторической всячины.
Тут надо добавить, что обстановка в мастерской была простецкая, ученики звали Волнухина «Тятькой», а он всех величал по отчеству. Домогацкий вспоминал:
«Помню, вхожу однажды в мастерскую незадолго до окончания, — Сергей Михайлович, на лестнице, ковыряет перочинным ножом гипсовое плечо.

<img alt=»» border=»0″ title=»» src=»http://litopys.net/img/thisday/April/11-04/Volnuhin_v-masterskoj.jpg&#187; />
маленький такой. Я потом отсканирую из книжки.

— Ну, что скажешь, Николаич?
— Да ничего, Тятька. Ножка только коротка, поприбавить бы следовало.
— Ну и ты туда же. Надоел мне Василич с этой ногой, и так уж вершка полтора прибавил.
— А вы бы еще вершочек.
-Ну, пошел к дьяволу!»

«Василичем» был как раз Сергей Васильевич Иванов. Он часто заходил в мастерскую, помогал, советовал, чаще ругался.

«Он, кажется, не менее двух раз в неделю заходил к «Тятьке» и основательно поносил его за всякие недочеты в грамоте, — писал потом Домогацкий. – Кстати, костюм «Первопечатника» тоже из его собрания. Если вспомнить упрямство «Тятьки», то Сергею Васильевичу стоило много труда его переупрямить. «Тятька немного сердился, но уступал, в конце концов, так как очень любил и уважал «Васильича» и единственно, кого слушался».

Так вот общими усилиями и получился Иван Федоров.

И как Апостол и предисловие к нему являются единственным памятником Ивану Федорову, где он раскрыл свой талант философа, мыслителя, труженика, так и памятник Волнухина – это один из немногих ощутимых его работ.

<img alt=»» border=»0″ title=»» src=»http://img-fotki.yandex.ru/get/4524/3010030.3c/0_6c3f3_17c2f7dd_XXXL.jpg&#187; />

Волнухин умер в 1921 году, от голода. Он уехал от голода в Геленджик и там умер. Происхождение у него было самое подходящее, но он не был флагманом, рупором, новатором и пионером, и из него никак не получалось сделать Красного Скульптора. Поэтому про него ничего не писали, а зря.

</lj-cut>

Июль 17, 2013

Памятник Ивану Федорову. Начало

Filed under: Uncategorized — Метки: , , , — Записки старушки Мадикен @ 15:36

Меня ужасно расстраивает жж. Он плохо работает, и частенько, когда я пытаюсь его загрузить у меня обрушивается гугл. Это раздражает. Но жж — это то, где мне нравится писать и поэтому я буду писать здесь, а тексты можно хранить где угодно, и на вордпрессе, и в блогах гугла.
Так вот.
Я хочу поговорить о памятнике. Это, на мой взгляд, самый московский, самый камерный и домашний памятник, который есть в столице. И еще — это прекрасный памятник, который можно узнать по силуэту. Его можно использовать, как логотип, экслибрис, сделать его печатью. Причем почти с любого ракурса. Может быть, это только мое мнение, но я так думаю.
Это памятник Ивану Федорову, первому московскому печатнику.

памятник Ивану Федорову

На самом деле споры идут до сих пор, и о том, были ли Иван Федоров первым, был ли он московским, была ли его книга «Апостол» — первым печатным изданием в Москве, да и в России. На все эти вопросы мы с уверенностью можем сказать «нет». И книги были, и люди были, и печатные книги по Москве ходили. Но дело было в том, что имя Ивана Федорова — первое уверенно дошедшее до нас имя человека, занятого печатанием книг. Имя, связанное с историей московского книгопечатания, с московской типографией, имя человека, имеющего биографию, и биография эта говорит о том, что книгопечатание было для Ивана Федорова самой жизнью. А «Апостол» — это первая книга со временем и пространством. Это книга, в которой указано место печати и год издания. Тогда это называлось «выход». Первая книга «с выходом» — «Апостол». Книга, которая была не просто первой, а была эталоном печатной книги. Последующие книги брали ее за образец. Это была книга-модель, первоисточник для книг. Поэтому и Иван Федоров, поэтому и «Апостол». Поэтому и пришли в 1869 году представители синодальной типографии в Московское Археологическое общество с ходатайством об увековечивании памяти первого книгоиздателя в Москве. И завертелась история. До появления памятника оставалось 40 лет, но отсчет пошел.

Итак, Московское Археологическое Общество. Оно появилось в Москве и было занято сохранением московских древностей и привлечением внимания к московской старине. Председателем общества был историк, археолог и большая умница граф А.С.Уваров.

Граф А.С.Уваров

Вокруг себя он объединил историков, архитекторов, художников, скульпторов, археологов и всех неравнодушных к Москве. Работа выражалась в том, что представители общества пытались сохранять, а так же ремонтировать памятники старины. То, что мы сейчас можем любоваться палатами Аверкия Кириллова, церковью Рождества Богородицы в Путинках, Крутицким подворьем, это и их заслуга. На самом деле до революции к Москве относились отнюдь не с большим почтением, чем сейчас. Тогда даже законодательства никакого на этот счет не существовало, и разговоров на тему «безжалостного разрушения», «неумелого использования» и так далее тогда велось не меньше. Доходные дома загораживали виды, вывески портили стены, неудачные ремонты разрушали. Ничего не изменилось. Комиссия, созданная при Археологическом Обществе, металась от памятника к памятнику, ругалась, пыталась реставрировать, фотографировать, обмерять, чтоб хоть что-то сохранилось.

Но я отвлеклась.
4 января 1870 года на торжественном заседании Общества произносились речи об Иване Федорове, о книгопечатании, о Москве, о памяти. В конце концов решили собирать деньги по подписке и памятник ставить. Это как нельзя более подходило под деятельность Общества — «возбуждению сочувствия к остаткам старины русской, разработке разных вопросов, касающихся произведений русского духа, русского искусства и уничтожению среди общей массы народонаселения равнодушия к этим произведениям».
А в Журнале народного просвещения появилась статья М.П.Погодина об Иване Федорове…
Продолжение будет
</lj-cut>

Июль 16, 2013

История одного диспута

Filed under: Uncategorized — Метки: , , — Записки старушки Мадикен @ 09:11

 

29 ноября 1924 г. газета  «Правда» поместила такое  объявление: «В Доме печати. Собеседование о героях „Конной армии» Бабеля, под председательством В.П.Полонского, При участии Буденного. Начало в 8 ½ часов вечера». Объявление повторила «Вечерняя Москва».

 

Вечеру в Доме печати предшествовала шумная полемика, развернувшаяся в журналах и газетах после публикации рассказов Исаака Бабеля о Первой конной армии Буденного в журнале А.Воронского «Красная новь». Рассказы вызвали настоящий переполох. Переполох среди литераторов был хороший, все хвалили автора, восхищались его необычным языком, яркими образами, сочными красками. Содержание, конечно, пугало, но для 20-х это было не столь шокирующе. В Москве освещение-то включили совсем недавно, а газеты были полны литературными попытками пережить военные ужасы. Рассказы Бабеля понравились.

Не понравились они только самому Семену Буденному, который на беду Бабеля тоже умел читать, и журнал «Красная новь» с попался ему под руку.

В «Конармии» Бабеля совсем не было боев, совсем не было политики. Выстрелы были случайны и никак не отражали политику партии, действия были хаотичны, геройство непоучительно, казаки были безбашенными вояками, которым сам черт не брат. Троцкого и Ленина вспоминали иногда, и были они далеки, как Николай Угодник, и властью обладали примерно такой же.

 Буденному больше нравилось, когда страна горланила «Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!» и считала его армию – борцами за свободу народа и героями с чистыми руками, а не с ворованными подштанниками, стасканными с умирающих поляков. О еврейских погромах Семен Михайлович тоже вспоминать не любил, поэтому написала в журнал  «Октябрь» статью «Бабизм Бабеля из Красной нови».

 

Будучи от природы мелкотравчатым и идеологически чуждым нам, он не заметил ее гигантского размаха борьбы.

Гражданин Бабель рассказывает нам про Конную Армию бабьи сплетни, роется в бабьем барахле-белье, с ужасом по-бабьи рассказывает о том, что голодный красноармеец где-то взял буханку хлеба и курицу; выдумывает небылицы, обливает грязью лучших командиров-коммунистов, фантазирует и просто лжет.

 

Буденный был просто в ярости от того, что «Гр. Бабель не мог видеть величайших сотрясений классовой борьбы, она ему была чуждой, противной, но зато он видит со страстью больного садиста трясущиеся груди выдуманной им казачки, голые ляжки и т.д. Он смотрит на мир, «как на луг, по которому ходят голые бабы, жеребцы и кобылы«».

 

Эвона как его вштырило-то…

Надо сказать, что «размах» Бабель как раз заметил, только вот классовой борьбой оправдывать его не стал. И прав был Буденных, не был Бабель ни «диалектиком», ни «марскистом-художником», а был просто хорошим писателем.

 

 

 

К счастью Бабеля, это были 20-е, и «мелкотравчатый» и «идеологически чуждый» еще не были смертным приговором, а были предметом для споров. Спорить с Буденным взялся Горький. Он заявил, что «Буденный оценивает творчество Бабеля с высоты кавалерийского седла» и намекнул яростному командарму, что  «для правильной и полезной критики необходимо, чтобы критик был или культурно выше литератора, или, – по крайней мере, – стоял на одном уровне культуры с ним».

В отличии от Буденного, Горький помнил и еврейские погромы и грабеж. О них он писал на протяжении нескольких месяцев в «Вестнике Литературы» в самом начале 20-х, их пытался остановить, забросив писательство.

 

На этом пике и решено было провести вечер в Доме Печати.

 

Диспут поручили провести Дмитрию Фурманову, автору «Чапаева», который страстей не вызывал, а ведь тоже был про гражданскую войну. Значит, можно писать и по-другому…

Фурманов должен был сказать вступительное слово. Судя по записям в блокнотах, которые сохранились в архиве бывшего комиссара, он готовился по статье Воронского. Отмечал культурность автора, занимательность, лиричность, а дальше шла критика. То что оправдывал Воронский, подчеркнуто критиковал Фурманов: «нет боев, нет массы, нет подлинных коммунистов, побудительные стимулы мелки».

 

 

В статье Воронений писал, что «Бабель любит кровь, мясо, мускулы, румянец…», Фурманов в записях снижает сексуальный подтекст: «Любит здоровье, силу, кровь».

В статье Воронского есть замечательные слова, он пишет, что поскольку Бабель не ставил перед собой задачи давать Конармию в агитационном, «митинговом» духе, то для него вовсе не обязательно изображать ее участников в героическом виде.

Пройдет еще пять лет, и уже нельзя будет писать без агитационного «митингового» духа, вся литература подомнется под политику, станет ее рабой.

В 1924 году еще можно было дискутировать…

 

Во время диспута Фурманов делает пометки в блокноте. Из них становится ясным, что Буденный на диспут не пришел. Не было и Бабеля.

 

Конспект Фурманова представляет собой рукопись, состоящую из семи листков, вырванных из блокнота, с карандашными записями, помеченными римскими и арабскими цифрами. Свое выступление Фурманов планировал закончить идеей, что Бабеля «надо вести за собой», типа «большой мастер, но требует поддержки».

 

Дальше длинный список, выступали Воронский, Сейфулина, Шкловский, Лелевич. Фурманов записал за всеми (я не буду перепечатывать все 30 пунктов):

 «Собрание 29 ноября в Доме печати»:

 

Сначала спорили об оценке Бабеля

 

1. Помогает ли Бабель обществу?

2. Хорошего не надо говорить об Армии — это все знают. (А дурное разве не знают?).

5. Бабель, может быть, «пропустил» положительные стороны «Конармии».

Ему нечего сказать, потому и ругается.

 

Потом  досталось и Фурманову, он все записал:

 

9. Тощие -мыслишки тов. Фурманова не дают пищи спору. (Но у меня было введение, меня безответственно Воронский может назвать медным лбом, Буденного — нет.)

 

12. Шкловский: бывают писатели вредные, но хорошие.

 

Вот люблю я Шкловского, всегда точно скажет (потом, правда, передумает и возьмет слова обратно, но он-то знает, что написанное уже не забудется).

 

Дальше замечательные мысли о том, что не надо трогать Бабеля. Я согласна:

 

13. Вы пишете плохо (т. е. МАПП, потому что выпрямляете).

16. Лежнев: так «выпрямляя» линию Бабеля — можно его угробить.

29. Воронский: если Бабеля будут править напостовцы — его погубят вовсе.

 

(Напостовцы – это еще одно течение, они потом войдут в ассоциацию пролетарских писателей, а тогда это редакция газеты «На посту». Отсюда и название.)

 

Потом поговорили о читателях.

 

 

17. Бабель не учит — о Конармии.

18. Каждый читатель поймет Бабеля правильно.

20. «Конармию» рабочие и крестьяне не читают, он не настолько популярен

(а это — дефект).

24. Художественное произведение времени революции не может быть контрреволюционным.

 

Вот это тоже хорошая фраза. Потом уже будет не так.

 

25. Бабелю нет нужды комментировать себя.

26. Раскольников — против Сейфуллиной. Бабеля не будут читать рабочие и крестьяне.

27. Тарасов-Родионов: на Бабеля влиять можно, он может поддаться!

28. Полонский Вячеслав: против точки зрения Шкловского, будто литература не связана с классом.

— Воздействовать на писателя надо примером: пиши сам лучше.

— Не требуйте от Бабеля, чтобы он смотрел глазами пролетариата.

 

 

В общем, хорошо поговорили. Заключительное слово опять сказал Фурманов. Надо сказать, что Бабель и Фурманов потом очень подружились, переписывались, советовались. В 1926 году «Конармия» вышла отдельной книгой.  «Что я видел у Буденного, то и дал, — писал Бабель Фурманову. – Вижу, что не дал я там вовсе полит-работника, не дал вообще многого о Красной Армии, дам, если сумею, дальше».  Не сумел. Да и не надо было, только хуже бы сделал. Времена менялись.

Фурманов умер в 1926 году, он, как и его командир Чапаев, вовремя ушел.

 На первом съезде писателей Бабель пытается каяться и призывает писать «как Сталин». Буденный сидит в засаде, пока жив Горький, он выжидает.

Бабеля расстреляли в 1940 году. Уже не было Фурманова, не было Горького. Умерли или погибли участники диспута 1924 года. Расстрелян Раскольников, по льду Финского залива ушел Шкловский. Умер Полонский. «Конармию» запретили к печати. Только в 1955 году она вновь будет реабилитирована. И в книге В.Липатова «И это все о нем»,  мечтатель и правдолюб Женька Столетов  любил читать его «Конармию» и жизнь ему представлялась тем же лугом, на «котором пасутся женщины и кони». У Столетова они именно паслись, а не ходили, как у Бабеля.

Блог на WordPress.com.