Записки старушки Мадикен

Июнь 6, 2012

Памятник-Пушкина, с днем рождения!

Filed under: Uncategorized — Метки: , , , — Записки старушки Мадикен @ 08:49

Былое нельзя воротить — и печалиться не о чем:
у каждой эпохи свои подрастают леса.
А всё-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем
Поужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа
Б.Окуджава

Было время, когда выпускным экзаменом по русскому языку и литературе было сочинение. Это был первый по счету экзамен, писали его сразу во всех школах страны, а накануне мы шли к памятнику Пушкину, положить цветы или просто побыть рядом – это было хорошей приметой.
Первые свидания тоже назначали у Пушкина. Вот так первые чувства и первые важные строки связывали с памятником на Пушкинской площади. Памятник Пушкину притягивал людей с первых дней своего существования.

Открыли памятник 6 июня 1880 года, и это было поистине легендарное событие.


Рисунок Н.П.Чехова

Глеб Успенский отметил тогда в своей статье, что “самый факт торжества в честь писателя…- вещь тоже совершенно незнакомая громадному большинству присутствовавших в качестве зрителей. Торжество в честь человека, который знаменит тем, что писал стихи, повести, — когда это видывали мы все, когда видывала это Москва?”

На церемонии открытия статс-секретарь Корнилов вручил городскому голове С.М.Третьякову акт о передаче комитетом городу Москве памятника, а Третьяков дал торжественное обещание «свято хранить» памятник. Журнал «Будильник» написал тогда, что москвичи искренне желают, «чтобы не представлялось в будущем необходимости напоминать ему или его преемникам, об этом торжественном обещании».
Много венков возложили тогда к подножию памятника, гранитную лестницу было не видно за цветами. Это были венки от разных организаций и учебных заведений, от лиц, приглашенных на трибуны в день открытия. Как только почетные гости разъехались, канаты, огораживающие площадь от потока народа сняли. Вот что писал журнал «Будильник» о происходивших потом событиях.

«Из соседних улиц приливает на площадь бурная волна народа. Начинается неприглядная, хотя и неизбежная, часть всех открытий и торжеств: только что поднесенные венки рвутся на части. (…) Массивная чугунная цепь вокруг памятника прорывается… » Постепенно на месте официальных венков и корзин вокруг памятника вырастают горы ландышей и фиалок, купленных у площадных торговок.
Особое значение памятник имел для писателей, поэтов, литераторов. До сих пор их труд никогда не был оценен так высоко. На торжественных вечерах выступают Ф.Достоевский, И.Тургенев, И.Аксаков, Г.Успенский.

Федор Достоевский не говорит о памятнике, но отмечает, что сам Пушкин был «пророком, явившимся для того, чтобы озарить народ русский новым словом». Достоевский говорил о русской душе, ищущей идеалов, свободы, счастья, но разочаровал передовую часть молодежи призывами смириться: «Смирись, гордый человек, и прежде всего, сломи свою гордость! Смирись праздный человек, и потрудись прежде всего на своей родной ниве. Не вне тебя, а в тебе самом та правда, которую ты ищешь… Победи себя, усмири гордость свою — и будешь свободен так, как ты и не думал никогда, поймешь свой народ, сделаешь счастливым самого себя и увидишь счастье других».

Иван Тургенев обращался прямо к памятнику: «Сияй же, благородный медный лик, воздвигнутый в самом сердце древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом потому, что среди этого народа родился, в ряду других великих, и такой человек! … всякий потомок, с любовью остановившийся перед изваянием Пушкина и понимающий значение этой любви, тем самым докажет, что он, подобно Пушкину, стал более русским и более образованным, более свободным человеком!»
Наверное, даже Тургенев не понимал, насколько пророческими были его слова.
С появлением на Тверском бульваре памятника Пушкин как бы возвратился в Москву, и даже, поменяв в 1950 году свое местоположение, не стал менее популярным и любимым. Странным образом все вокруг памятника дышит литературой, и его, памятник, в литературу превращает.

Tатьяна Щепкина-Куперник, описывая Москву, вплетает в восторженные воспоминания и Александра Сергеевича на бульваре.

Москва! Пестрая, красочная, пряничная, игрушечная Москва, залитая солнцем закатным — никогда так не хороша, как в закатный час: с церквями красными, зелеными, розовыми; с синезвездными куполами и золотыми маковками; с розовым Страстным монастырем напротив насупившегося Пушкина, с Новодевичьим, где каждую минуту отбивают часы и падают минуты с высокой башни на тихое кладбище, где черные монашки зажигают лампады у могил, — падают с хрустальным звоном, точно жемчужины на дно серебряной чаши.
У нее Пушкин насупился.

Памятник Пушкину становится свидетелем событий, рассказанных в повестях, романах, сказках. Если герой какого-либо рассказа оказывается рядом с памятником, он непременно оказывается в поле его внимания.

Начало повести Иван Бунина «Митина любовь» начинается на Тверском бульваре. Митя и Катя идут от Никитских ворот. «Зима внезапно уступила весне, на солнце было почти жарко. (…) Вдали с благостной задумчивостью высился Пушкин, сиял Страстной монастырь.» Для Мити это был «последний счастливый день» в Москве, и Катя была «в этот день особенно хорошенькая». Наверное, и Пушкин поэтому был благостный и идти к нему было приятно. Весеннее ощущение счастья и первой любви, надежда на долгую, хорошую жизнь. Митя отвечал что-то Кате, смотрел на памятник, поднимавшийся над ними. Катя читала стихи, и то, что стихи были не Пушкина, предвещало впереди что-то трагическое.

И как гимн памятнику, от поэта поэту — цветаевский «Мой Пушкин».

Памятник Пушкина был не памятник Пушкина (родительный падеж), а просто Памятник-Пушкина, в одно слово, с одинаково непонятными и порознь не существующими понятиями памятника и Пушкина. То, что вечно, под дождем и под снегом, — о, как я вижу эти нагруженные снегом плечи, всеми российскими снегами нагруженные и осиленные африканские плечи! — плечами в зарю или в метель, прихожу я или ухожу, убегаю или добегаю, стоит с вечной шляпой в руке, называется «Памятник Пушкина».
Памятник Пушкина был цель и предел прогулки: от памятника Пушкина — до памятника Пушкина. Памятник Пушкина был и цель бега: кто скорей добежит до Памятник-Пушкина. Только Асина нянька иногда, по простоте, сокращала: «А у
Пушкина — посидим», чем неизменно вызывала мою педантическую поправку: «Не у Пушкина, а у Памятник-Пушкина».
Памятник Пушкина был и моя первая пространственная мера: от Никитских ворот до памятника Пушкина — верста, та самая вечная пушкинская верста.

Меряя ногами эту версту, бежит маленькая толстушка Марина Цветаева «раскрывая и даже разрывая на бегу мою белую дедушкину карльсбадскую удавочную «кофточку», обгоняя Асю и Андрюшу, а потом обходит, подняв голову и смотрит на «чернолицего и чернорукого великана» или обскакивает вокруг на одной ножке.

Не только Цветаева вспоминает свои детские прогулки к «памятник-Пушкина». Среди гуляющих с няньками детей будущий писатель Юрий Трифонов. В отличие от Цветаевой, у которой выбора особо не было, Пушкин был один, можно было идти к нему или от него, к дому Гагарина, стоявшему в торце бульвара, то Юрию Трифонову повезло больше:

Дом выходит окнами на бульвар, где много снега, собак, повязанных платками бабок, стариков с мешками, милиционеров, китайцев, продающих розовые бумажные игрушки; в стороне чернеет, как башня, громадный каменный человек по имени Тимирязев, а в другой стороне, очень далеко, стоит такой же черный Пушкин, к нему можно подойти, еще лучше подъехать на санках и увидеть, что он грустный.
Нянька Таня, собираясь со мной гулять, спрашивает у мамы: «куды иттить — к энтому Пушкину или к энтому Пушкину?»

Так потом гуляла моя мама. К Тимирязеву или к Пушкину? К Пушкину! Так, задрав голову, обходила его я. Пушкин уже стоял в скверике на другой стороне площади, позеленевший с неизменным голубем на голове. Большой. Марина Цветаева пишет, что не удивилась, что Пушкин негр, потому что памятник был «такой черный». Я же была удивлена, когда узнала, что Пушкин был маленький, худой, очень подвижный и ловкий. Мне же казалось, что человек, пишущий «буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя», и имеющий такой большой памятник должен быть большим и степенным.
Подобно медному всаднику, ожившему в поэме Пушкина, сам Пушкин оживает в автобиографическом рассказе Вертинского. Заставив жить памятник Петра , Пушкин сам получил памятник, который живет, чувствует жизнь вокруг себя и меняет ее.

1909 год. Aлександру Вертинскому двадцать лет. Он дружит с Маяковским, Бурлюком. Богема, кокаин, театральные кулисы — все это ему безумно нравится.
Кокаин тогда называли «проклятием эпохи». «Все увлекались им, — вспоминает Вертинский. — Актеры носили в жилетном кармане пузырьки и «заряжались» перед каждым выходом на сцену. Актрисы носили его в пудреницах и нюхали также; поэты, художники перебивались случайными понюшками, одолженными у других, ибо на свой кокаин у них не было денег… И каждому казалось, что он сегодня необыкновенно играл, или писал, или говорил. И все это был самообман!»
Кокаин завладевал разумом. Актеры умирали от передозировки.
И тут ему на помощь Вертинскому пришел Пушкин… Точнее памятник Пушкину.
Вертинский однажды выглянул в окно и ужаснулся: весь скат крыши под окном его мансарды был покрыт пустыми баночками из-под кокаина. Артист прекрасно понимал, что это невообразимое количество вынюхал он сам в течение всего лишь года. Тогда Вертинскому пришла в голову мысль, поехать к врачу.

«Подходя к остановке, я увидел совершенно ясно, как Пушкин сошел со своего пьедестала и, тяжело шагая… тоже направился к остановке трамвая.

А на пьедестале остался след его ног, как в грязи остается след от калош человека.
«Опять галлюцинация! — спокойно подумал я. — Ведь этого же быть не может».
Тем не менее Пушкин стал на заднюю площадку трамвая, и воздух вокруг него наполнился запахом резины, исходившим от его плаща.
Я ждал, улыбаясь, зная, что этого быть не может. А между тем это было!
Пушкин вынул большой медный старинный пятак, которого уже не было в обращении.
— Александр Сергеевич! — тихо сказал я. — Кондуктор не возьмет у вас этих денег. Они старинные!
Пушкин улыбнулся.
— Ничего. У меня возьмет!»

После этого случая Вертинский решил обратиться за помощью психиатра.

Памятник завораживал поэтов и писателей с первого дня своего появления на бульваре. Мало кто смог пройти мимо него и остаться равнодушным. С ним говорили, у него спрашивали совета, ждали его реакции, всматривались, какое у него настроение.

Вадим Шершеневич вспоминал, как застал однажды Bладимира Маяковского, стоящим у подножия памятника Пушкину: «Однажды на рассвете я наблюдал, как Маяковский долго и пристально смотрел в лицо чугунному Пушкину, словно стараясь пытливо понять эти глаза. Маяковский меня не видел. Он простоял почти полчаса и потом пошел домой».

Александр Сергеевич,
разрешите представиться.
Маяковский.

Дайте руку!

Я тащу вас.
Удивляетесь, конечно?
Стиснул?
Больно?
Извините, дорогой.
У меня,
да и у вас,
в запасе вечность.
Что нам
потерять
часок-другой?!

На Тверском бульваре
очень к вам привыкли.
Ну, давайте,
подсажу
на пьедестал.
1924

Памятнику приписывались чувства и мысли, которых он и при жизни-то не испытывал. Вряд ли сам Александр Сергеевич, описывая «стаи галок на крестах» Страстного монастыря, думал, что эти самые кресты помешают его памятнику, но Маяковский решил иначе.

Скушно Пушкину.
Чугунному ропщется.
Бульвар
хорош
пижонам холостым.
Пушкину
требуется
культурное общество,
а ему
подсунули
Страстной монастырь.
1928 год

Это было время переоценки ценностей, и не только политических, литература бурлила, искала новые формы, сюжеты, новое звучание. А памятник Пушкину по-прежнему останавливал поэтов и писателей, заставлял посмотреть в глаза, задуматься. Разговаривает с памятником и Сергей Есенин

Мечтая о могучем даре
Того, кто русской стал судьбой,
Стою я на Тверском бульваре,
Стою и говорю с собой.

Блондинистый, почти белесый,
В легендах ставший как туман,
О Александр! Ты был повеса,
Как я сегодня хулиган.

А я стою, как пред причастьем,
И говорю в ответ тебе:
Я умер бы сейчас от счастья,
Сподобленный такой судьбе.

И, наверное, не они одни стояли вот так у памятника Пушкину. Недаром же у Михаила Булгакова в романе «Мастер и Маргарита» стоит у памятника неудачливый поэт Рюхин и думает о своей несчастной судьбе.

И тут нервный взгляд поэта упирается в памятник.

Рюхин поднял голову и увидел, что они уже в Москве, и что близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар.

На этот раз Пушкин равнодушен. Не обращать же ему внимания на всех поэтов, которые размахивают руками перед его носом. Рюхин Пушкинского внимания не заслужил.

Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. «Вот пример настоящей удачливости… — тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, — какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не понимаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою…»? Не понимаю!.. Повезло, повезло! — вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, — стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»

Памятник Пушкину – присутствует в сказочном рассказе Андрея Платонова «Любовь к родине или путешествие воробья». Старый скрипач-музыкант выходит каждый вечер играть на скрипке. Он садится «у подножия памятника Пушкину». И не берет денег за свои выступления. Памятник становится свидетелем того, как старик «поднявшись по этим ступеням к самому пьедесталу, … обращался лицом на бульвар, к дальним Никитским воротам, и трогал смычком струны на скрипке. У памятника сейчас же собирались дети, прохожие, чтецы газет из местного киоска, — и все они умолкали в ожидании музыки, потому что музыка утешает людей, она обещает им счастье и славную жизнь. Футляр со своей скрипки музыкант клал на землю против памятника, он был закрыт, и в нем лежал кусок черного хлеба и яблоко, чтобы можно было поесть, когда захочется».

Здесь, у памятника, старик увидел старого седого воробья. И их стало трое: скрипач, воробей и памятник Пушкину. Скрипач играл, воробей прилетал клевать крошки, а когда он не прилетал, старик печалился.
Рассказ полон музыки и зимы. Холодной, снежной зимы, как у Пушкина:

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя.

Пушкинская метель превращается в пугачевский буран из «Капитанской дочки».
«Идти играть на Тверской бульвар сегодня уже не придется. Сегодня поет буря, и звуки скрипки будут слишком слабы. Все же старик под вечер оделся в пальто, обвязал себе голову и шею шалью, накрошил хлеба в карман и вышел наружу. Безлюдно скрежетали обледенелые ветви деревьев на бульваре, и сам памятник уныло шелестел от трущегося по нем летящего снега».

У завьюженного Пушкина останавливается Иосиф Бродский.
Пустой бульвар.
И пение метели.
Пустой бульвар.
И памятник поэту.
Пустой бульвар.
И пение метели.
И голова
опущена устало.

…В такую ночь
ворочаться в постели
приятней,
чем стоять
на пьедесталах.

Порой неважно заметит ли памятник Пушкину поэта, проходящего мимо него. Главное время от времени просто проходить мимо и, подняв глаза, сверяться с каким-то своим внутренним голосом.

16 ноября 1933 года было решено перезахоронить прах Чехова со старого, упраздненного Новодевичьего кладбища на новое. Для Художественного театра была отведена большая площадь, засаженная вишневыми деревцами, Чехова решили похоронить там. Николай Телешов ехал с похорон вечером.

Возвращаясь с кладбища, я вышел из трамвая у памятника Пушкину. Я остановился перед ним и невольно снял с головы на минуту шапку. Мне подумалось: «От одного великого писателя – к другому великому писателю…» и вспомнились мне тогда слова третьего великого писателя, Льва Николаевича Толстого, который со свойственной ему серьезностью и определенностью говорил:
— Чехов – это Пушкин в прозе!

И от Телешова к Булату Окуджаве. Пушкин к этому времени обзавелся прозвищем Пампуш – это ли не народное признание. У Окуджавы Пушкин тоже заснеженный.

С. П. Щипачеву

Не представляю Пушкина без падающего снега,
бронзового Пушкина, что в плащ укрыт.
Когда снежинки белые посыплются с неба,
мне кажется, что бронза тихо звенит.

Не представляю родины без этого звона.
По Пушкинской площади плещут страсти,
трамвайные жаворонки, грех и смех…
Да не суетитесь вы!
Не в этом счастье…
Александр Сергеич помнит про всех.

Наверное, это очень важно, чтобы Александр Сергеич помнил…

Реклама

Добавить комментарий »

Комментариев нет.

RSS feed for comments on this post. TrackBack URI

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Создайте бесплатный сайт или блог на WordPress.com.

%d такие блоггеры, как: