Записки старушки Мадикен

Апрель 28, 2011

Самый настоящий ерундопель

Filed under: Uncategorized — Метки: , — Записки старушки Мадикен @ 20:05

Сегодня в журнале у billy_red появился интереснейший словарь-глоссарий устаревших слов, выражений и словосочетаний. И там среди латинской кухни, бутондамуров, косушек и лампопо было примечательное слово — Ерундопель. Оказалось это закусочный салат, который подходит для тех, кто хочет на праздники «урезать муху», у кого припасена косушка, или настоящая Иерусалимская слеза, и он этот запридух хочет опрокинуть по случаю первого мая.

Так вот благодаря billy_red, удалось установить, что рецепт салата «Ерундопель» есть в романе П.Д. Боборыкина «Китай-город». Шурочка из этого романа говорит об этом салате так: «Это драгоценное снадобье…Икры салфеточной четверть фунта, масла прованского, уксусу, горчицы, лучку накрошить, сардинки четыре очистить, свежий огурец и пять вареных картофелин…Ерундопель — выдумка привозная, кажется из Питера, и какой-то литературный генерал его выдумал.»

Вобщем я на праздники собралась заняться изготовлением ерундопеля из подручных материалов. И так мы там, на даче загамим, будем плясать, как Египетские девы, что потом еле-еле до ложницы доберемся.

Кому интересно, что такое бутондамур, и каким-таким запидрухом я запаслась прошу сюда.
http://billy-red.livejournal.com/453407.html?view=4062495#t4062495

Жили у бабуси

Filed under: Uncategorized — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 09:35

Защищено:

Filed under: Uncategorized — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 09:25

Это содержимое защищено паролем. Для его просмотра введите, пожалуйста, пароль:

Апрель 27, 2011

كنت قلبي

Filed under: Uncategorized — Метки: , — Записки старушки Мадикен @ 15:58

Мы продолжаем наши арабские занятия, пытаясь уговорить себя, что мир движется не только слева направо, но и справа налево. В голове путаются два мира, под карандашом появляются кружочки, крючочки, палочки и точки, горло отказывается понимать, откуда ему извлекать все эти бесчисленные з, к, х и г. Учительница продолжает петь своим тихим, спокойным голоском о красоте и превосходстве арабского языка над всеми другими языками, о дарах Аллаха, незаслуженных людьми и выводить у себя в тетрадочке калиграфические буковки арабского алфавита, самого древнего, самого мудрого и совершенного. Ставя точки над всеми этими завитушками она приговаривает: «Это новое, хорошее введение», — упирая на слово «хорошее» и как бы уговаривая себя примириться с необходимостью ставить все точки на i, хотя нет в арабском такой буквы, звук есть, а буквы нет. — «Но раньше люди так хорошо знали свой язык, были так умелы и красноречивы, что обходились без точек, а узнавали буквы и слова по смыслу.»
В довершении всего в этом дарованном Богом языке штуки четыре «з», три «х», которые нельзя путать с «г», и которые ни на «г», ни на «х» из русского языка не похожи, совсем нет «п» и еще уйма всяких тонкостей: например, вообще нет гласных букв.

«Анта колби», — говорю я Лешке, сидящему напротив, пытаясь «кококать», как курочка, издавая странные булькающие к-подобные звуки. — «Ты — сердце мое». Буковка «к» пишется странной красивой закорючкой, и ее никак нельзя перепутать с другой «к», которая пишется другой закорючкой, и которую произнес тот араб, который бросил ботинок в Буша. «О, кялб!», — крикнул тогда этот человек, не пожалевший своей обуви для американского президента — «Эй, собака!»

Тверские-Ямские рано утром

Filed under: Uncategorized — Метки: , — Записки старушки Мадикен @ 13:52

Так как по средам мы с Лешкой занимаемся арабским, то каждую среду я на два часа оказываюсь предоставлена сама себе. Получается это потому, что арабский начинается в девять, а на Маяковку мы приезжаем в семь, Лешка работает, а я слоняюсь по Тверской-Ямской слободе. Сегодня слонялась с фотоаппаратом, погода была солнечная, поэтому фотографии у меня получились темные, надо учиться снимать не только в плохую, но и в хорошую погоду.

Наверное, самый красивый перекресток в этом районе, это пересечение 2-ой Твеской-Ямской и Чаянова.

Много фоток. Все-таки я два часа гуляла.

(more…)

Апрель 26, 2011

Мнемджян, продолжение

Filed under: Александрия — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 14:13

He does a little mild procuring for my friend, and I am always astonished by the sudden flights of poetry of which he is capable in describing his protegees. Leaning over Pombal’s moon-like face he will say, for example, in a discreet undertone, as the razor begins to whisker: T have something for you — something special’ Pombal catches my eye in the mirror and looks hastily away lest we infect one another by a smile. He gives a cautious grunt. Mnemjian leans lightly on the balls of his feet, his eyes squinting slightly. The small wheedling voice puts a husk of double meaning round everything he says, and his speech is not the less remarkable for being punctuated by small world-weary sighs. For a while nothing more is said. I can see the top of Mnemjian’s head in the mirror — that obscene outcrop of black hair which he had trained into a spitcurl at each temple, hoping no doubt to draw attention away from that crooked papier-mache back of his. While he works with a razor his eyes dim out and his features become as expression¬less as a bottle. His fingers travel as coolly upon our live faces as they do upon those of the fastidious and (yes, lucky) dead. ‘This time’ says Mnemjian ‘you will be delighted from every point of view. She is young, cheap and clean. You will say to yourself, a young partridge, a honey-comb with all its honey sealed in ft, a dove. She is in difficulties over money. She has recently come from the lunatic asylum in Helwan where her husband tried to get her locked up as mad. I have arranged for her to sit at the Rose Marie at the end table on the pavement. Go and see her at one o’clock; if you wish her to accompany you give her the card I will prepare for you. But remember, you will pay only me. As one gentleman to another ft is the only condition I lay down.’
He says nothing more for the time. Pombal continues to stare at himself in the mirror, his natural curiosity doing battle with the forlorn apathy of the summer air. Later no doubt he will bustle into the flat with some exhausted, disoriented creature whose dis¬torted smile can rouse no feelings in him save those of pity. I cannot say that my friend lacks kindness, for he is always trying to find work of some sort for these girls; indeed most of the consulates are staffed by ex-casuals desperately trying to look correct; whose jobs they owe to Georges’ importunities among his colleagues of the career. Nevertheless there is no woman too humble, too battered, too old, to receive those outward attentions — those little gal¬lantries and sorties of wit which I have come to associate with the Gallic temperament; the heady meretricious French charm which evaporates so easily into pride and mental indolence — like French thought which flows so quickly into sand-moulds, the original esprit hardening immediately into deadening concepts. The light play of sex which hovers over his thought and actions has, how¬ever, an air of disinterestedness which makes ft qualitatively different from, say, the actions and thoughts of Capodistria, who often joins us for a morning shave. Capodistria has the purely in¬voluntary knack of turning everything into a woman; under his eyes chairs become painfully conscious of their bare legs. He im¬pregnates things. At table I have seen a water-melon become conscious under his gaze so that it felt the seeds inside it stirring with life! Women feel like birds confronted by a viper when they gaze into that narrow flat face with its tongue always moving across the thin lips. I think of Melissa once more: hortus conclusus, soror mea sponsor…

Он делает маленькие легкие поставки для моего друга, и я всегда поражаюсь внезапным поэтическим взлетам, с которыми он способен описывать своих протеже. Склонившись над луноподобным лицом Помбаля, он будет говорить, например, сдержанным полутоном, в так бритве проходящей по усам: «У меня что-то есть для вас – нечто особенное». Помбаль ловит мои глаза в зеркале и быстро отводит прочь, чтобы не заразиться улыбкой. Он осторожно хрюкает. Мнемджян слегка покачивается на шариках своих ног, его глаза немного косят. Чуть заискивающий голос придает налет двойного смысла всему, чтобы он ни говорил, и его речь не менее примечательна еще и тем, что перемежается маленькими, словно уставшими вздохами. Какое-то время не произносится ничего. Я могу видеть в зеркале верхушку мнежджяновой головы — непотребно обнаженные черные волосы, которые он заплел в косы на каждом виске, без сомнения, надеясь отвлечь внимание от кривой, как из папье-маше, спины. Пока он работает бритвой его глаза тускнеют, а его лицо становится невыразительным, как бутылка. Пальцы путешествуют подобно холоду над нашими живыми лицами, как будто они делают их утонченными и (о, удача) мертвыми. «На этот раз», — говорит Мнемджян. — «Вы будете в восторге, на что бы ни посмотрели. Она молодая, дешевая и чистая. Вы скажете себе, молодая куропаточка, сота с медом вся этим медом сочащаяся, голубка. У нее денежные затруднения. Она только что прибыла из дома для умалишенных в Хелуане, где муж пытался запереть ее как сумасшедшую. Я велел ей сидеть на Роуз-Мари за последним столиком на тротуаре. Идите и посмотрите ее в час дня, если вы захотите ее взять, дайте ей карточку, которую я для Вас приготовил. Но помните, что платить вы будете только мне. Как один джентльмен другому джентльмену, это единственное условие, которое я выставляю».
После этого он замолкает на все оставшееся время. Помбаль продолжает изучать себя в зеркале, его природное любопытство сражается со злосчастной апатией летнего воздуха. Позже без сомнения он будет возиться в квартире с опустошенным, дезориентированным существом, искаженная улыбка которого не может породить никаких чувств, кроме жалости. Я не могу сказать, что мой друг лишен доброты, ведь он всегда старается найти работу для такого сорта девочек, более того большинство консульств укомплектованы бывшими девушками, отчаянно пытающимися выглядеть правильно, рабочими местами они обязаны домогательствам Жоржа к коллегам и сослуживцам. Тем не менее, нет ни одной женщины слишком скромной, слишком побитой, слишком старой, чтобы получить то внешнее внимание – немного галантности и блесток остроумия, которые, я пришел к выводу, объяснимы Галльским темпераментом; пьянящий показной французский шарм, который так легко растворяется в гордыни и психической лени — как французская мысль, которая быстро утекает в песчаную форму, оригинальное esprit (остроумие – фр.), немедленно утрамбовывается в мертвящие понятия. Светящаяся игра пола, которая парит над мыслью и действием, насыщена однако воздухом бескорыстия, что делает ее качественно отличающейся от, скажем, действий и мыслей Каподистрия, который часто присоединяется к нашему утреннему бритью. Каподистрия обладает чисто непроизвольным умением превращать все в женщину; под его взглядом даже стулья болезненно осознают наготу своих ног. Он оплодотворяет вещи. За столом я видел арбуз, преобразившийся под его взглядом, он чувствовал, как семена внутри него перемешивания с жизнью! Женщины чувствуют себя, как птицы, столкнувшиеся с гадюкой, когда они видят узкое плоское лицо с языком, вечно движущимся по его тонким губам. Я опять вспоминаю Мелиссу: hortus conclusus, soror mea sponsor…

hortus conclusus, soror mea sponsor… — сад закрытый, сестра моя, невеста…

Апрель 25, 2011

Мнемджян

Filed under: Александрия — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 11:16

Вавилонская парикмахерская Мнемджяна была на углу Авеню Фуад и Неби Даниэль, и каждое утро Помбаль лежал здесь, отражаясь в зеркалах рядом со мной. Мы были одновременно подняты и плавно наклонены к земле, спеленатые как мертвые фараоны, только чтобы вновь появиться в тот же момент на потолке, распростертые подобно образцам. Белыми одеждами мы были укрыты маленьким черным мальчиком, в то время как в большой викторианской чаше парикмахер взбивал плотную и душистую пену перед тем, как мазками нанести ее нам на щеки. Первое покрытие завершено, он передает работу помощникам, в то время как сам отправляется к большому ремню, который висит между лентами от мух в конце стены и начинает освежать края английской бритвы.
Маленький Мнемджян – это карлик с фиолетовыми глазами, который никогда не терял связь с детством. Он – человек-Память, архив города. Если Вы захотите узнать родословную или доход любого из случайных прохожих достаточно просто спросить у него, своим певучим голосом он будет перечислять подробности, выправляя при этом бритву и пробуя ее на жестких волосах своего предплечья. То, чего он не знает, он может найти в считанные минуты. Более того, он так же хорошо осведомлен в жизни, как и в смерти, я имею в виду буквальный смысл сказанного, Греческий Госпиталь нанял его брить и готовить покойников к захоронению – задача, которую он выполняет с удовольствием и некоторым оттенком расового соборования. Его древнее искусство охватывает два мира, и одно из его лучших наблюдений начинается с фразы: «Так такой-то и такой-то сказал мне со своим последним вздохом». По слухам, он фантастически привлекателен для женщин, и, как говорят, сколотил немалые деньги, из средств, заработанных его поклонницами. Также у него в постоянных клиентках значатся несколько пожилых египетских дам, жен и вдов пашей, которые регулярно вызывают его, чтобы уложить волосы. Они, как он лукаво говорит, «имеют больше, чем всё» – и, дотрагиваясь до уродливого горба, который венчает его спину, гордо добавляет: «Это их возбуждает». Среди прочего, у него есть золотой портсигар, подаренный одной из поклонниц, в котором он держит запас неплотной сигаретной бумаги. Его греческий полон дефектов, но причудлив и ярок, так что Помбаль не разрешает ему говорить по-французски, хотя на нем он говорит гораздо лучше.
Mnemjian’s Babylonian barber’s shop was on the corner of Fuad I and Nebi Daniel and here every morning Pombal lay down beside me in the mirrors. We were lifted simultaneously and swung smoothly down into the ground wrapped like dead Pharaohs, only to reappear at the same instant on the ceiling, spread out like specimens. White cloths had been spread over us by a small black boy while in a great Victorian moustache-cup the barber thwacked up his dense and sweet-smelling lather before applying it in direct considered brush-strokes to our cheeks. The first covering com-plete, he surrendered his task to an assistant while he went to the great strop hanging among the flypapers on the end wall of the shop and began to sweeten the edge of an English razor.
Little Mnemjian is a dwarf with a violet eye that has never lost its childhood. He is the Memory man, the archives of the city. If you should wish to know the ancestry or income of the most casual passer-by you have only to ask him; he will recite the details in a sing-song voice as he strops his razor and tries it upon the coarse black hair of his forearm. What he does not know he can find out in a matter of moments. Moreover he is as well briefed in the living as in the dead; I mean this in the literal sense, for the Greek Hospital employs him to shave and lay out its victims before they are committed to the undertakers — a task which he per¬forms with relish tinged by racial unction. His ancient trade embraces the two worlds, and some of his best observations begin with the phrase: ‘As so-and-so said to me with his last breath’. He is rumoured to be fantastically attractive to women and he is said to have put away a small fortune earned for him by his admirers. But he also has several elderly Egyptian ladies, the wives and widows of pashas, as permanent clients upon whom he calls at regular intervals to set their hair. They have, as he says slyly, ‘got beyond everything’ — and reaching up over his back to touch the unsightly hump which crowns it he adds with pride: ‘This excites them.’ Among other things, he has a gold cigarette case given to him by one of these admirers in which he keeps a stock of loose cigarette-paper. His Greek is defective but adventurous and vivid and Pombal refuses to permit him to talk French, which he does much better.

Комментарии. Начать с того, что перекресток Авеню Фуад или Рю Фуад и Рю Неби Даниэль – это древний перекресток Александрии (Канопская дорога пересекала улицу Гробницы). По преданию именно на этом перекрестке была гробница Александра Великого. Не случайно ли место для парикмахерской Мнемджяна было выбрано именно здесь. Александрия – город памяти, Мнемджян – память Александрии. Никто не знает, сколько лет Мнемджяну – он вечен.
Профессия парикмахера едва ли не самая древняя из мужских профессий. История бритья насчитывает 20 000 лет.
Идея бриться с помощью бронзового скребка пришла из Египта. Во времена Александра Великого, примерно в 330 году до н.э. греки и римляне стали брить бороды и головы именно таким способом, а дикие народы Европы получили называние варваров – бородатых людей.
Однако бритье распространялось, и мужчин уже было не остановить в их желании как-то организовать растительность у себя на лице.
В XVIII веке лучшими клинковыми бритвами были английские бритвы, производимые в городе Шеффилде. Позже производством бритв прославился немецкий город Золингер. Бритвы из Золингера назывались «поющие бритвы» из-за шуршания или шелеста, который они издавали при бритье.

В 1895 году появились безопасные бритвы, а клинковые бритвы стали именоваться опасными. Бриться опасными бритвами, да еще и в общественных парикмахерских было особым шиком в начале ХХ века.

И еще оказалось, что Викторианские чаши для пены – это настоящие произведения искусства. К сожалению, самые красивые скачать не получилось.

Подробрости на сайте

http://foco.us/roH

Апрель 21, 2011

Защищено: Лешич, с днем рождения!

Filed under: Uncategorized — Метки: , — Записки старушки Мадикен @ 11:29

Это содержимое защищено паролем. Для его просмотра введите, пожалуйста, пароль:

Filed under: Александрия — Записки старушки Мадикен @ 10:32

Later when I was half mad with worry and heavily in Capodistria’s debt, I found him less accommodating a companion; and one night, there was Melissa sitting half drunk on the footstool by the fire holding in those long reflective fingers the I.O.U. which I had made out to him with the curt word ‘discharged’ written across it in green ink…. These memories wound. Melissa said: ‘Justine would have paid your debt from her immense fortune. I did not want to see her increase her hold over you. Besides, even though you no longer care for me I still wanted to do something for you — and this was the least of sacrifices. I did not think that it would hurt you so much for me to sleep with him. Have you not done the same for me — I mean did you not borrow the money from Justine to send me away for the X-ray business? Though you lied about it I knew. I won’t lie, I never do. Here, take it and destroy it: but don’t gamble with him any more. He is not of your kind.’ And turning her head she made the Arab motion of spitting.

Позже я погряз в долгах Каподстриа и был на грани умопомешательства, он оказался несговорчивым кредитором, и однажды ночью полупьяная Мелисса сидела у камина на скамеечке для ног, сжимая в длинных задумчивых пальцах вексель, который я не мог выкупить, с коротким словом «погашен», написанным поперек зелеными чернилами… Воспоминание, как открытая рана. Тогда Мелисса сказала: «Жюстин заплатила бы твой долг, у нее огромное состояние. Но я не хочу видеть, как растет ее власть над тобой. Кроме того, даже если ты больше не интересуешься мной, я все еще хочу сделать что-то для тебя – и это было наименьшей жертвой. Я не думаю, что тебя сильно заденет то, что я спала с ним. Разве ты не сделал то же самое для меня, я имею в виду те деньги, ты же не одолжил их у Жюстин, чтобы послать меня на ренген? Хоть ты и лгал, но я знала. Я не солгу, никогда не лгала. Теперь возьми его и уничтожь, и никогда не имей дела с ним. Он – это не ты». И она повернула голову, чтобы сплюнуть, как это делают арабы.

***

Of Nessim’s outer life — those immense and boring receptions, at first devoted to business colleagues but later to become devoted to obscure political ends — I do not wish to write. As I slunk through the great hall and up the Stairs to the studio I would pause to Study the great leather shield on the mantelpiece with its plan of the table — to see who had been placed on Justine’s right and left. For a short while they made a kindly attempt to include me in these gatherings but I rapidly tired of them and pleaded illness, though I was glad to have the run of the studio and the immense library. And afterwards we would meet like conspirators and Justine would throw off the gay, bored, petulant affectations which she wore in her social life. They would kick off their shoes and play piquet by candle-light. Later, going to bed, she would catch sight of herself in the mirror on the first landing and say to her reflection: Tiresome pretentious hysterical Jewess that you are!’

Внешняя жизнь Нессима — огромные и скучные приемы, поначалу они были посвящены коллегам по бизнесу, но позже стали служить неясным политическим целям — я не хочу об этом писать. Как я проскользывал через большой зал и вверх по лестнице в студию, я останавливался, чтобы изучить большой кожаный стенд над камином с планом стола – увидеть кто сидит по правую руку от Жюстин, кто по левую. На короткое время они любезно попытались включить меня в эти собрания, но я быстро устал и сказался больным, однако я был рад быть допущенным в студию и великолепную библиотеку. Впоследствии мы встречались подобно заговорщикам и Жюстин, отбрасывала веселое, скучающее, дерзкое (раздражительное) возбуждение, которое окутывало ее в светской жизни. Они сбрасывали обувь и играли в пикет при свечах. Позже, собираясь в постель, она ловила свой взгляд в зеркале первого этажа и говорила своему отражению: «Назойливая, претенциозная, истеричная еврейка, вот кто ты!»

Tiresome — утомительная, скучная, назойливая, нудная, надоедливая, изнурительная

Pretentious – притязательная, много о себе возомнившая, показная

Пикет – французская карточная игра для двоих. Может быть, она названа от одной талии этой игры – pic, может быть, она очень пикантна — piquant. Мнения историков расходятся, а игра уже несколько столетий не выходит из моды. Хотя первое упоминание об игре относится к 1390 году, легенда связывает ее с правлением Карла VII . Франция, XVII век, король приезжает в Шилонский замок, по этому поводу устроен маскарад. Главное событие праздника – комедия Т.Корнеля «Торжество дам» с балетом. Балет – шествие колоды карт. Впереди шествуют валеты, за ними короли ведут дам, далее остальная колода, разделенная на кварты – по четыре масти в ряд. Масти затейливо перемешиваются, составляют различные комбинации.

Вот что пишут, об игре в пикет: «Это игра семейная, кабинетная, ей нужны уединение, тишина, свобода мышления; в ней каждая ошибка, обмолвка, промах — обращаются на пользу противнику.
В пикет нужно играть хорошо или вовсе не играть!
Машинальная игра — пытка для искусного партнера, да и вам самим такая игра не доставит никакого удовольствия. Рассеяность в этой игре губительна, а при большом искусстве и расчете игрок нередко способен победить даже саму Фортуну.»

В правилах игры я не разобралась, но она построена на взятках и интересных ходах.
Но не эту ли игру или балет обыграл в «Алисе в стране чудес» Люис Кэрролл. Карточное шествие.

Это подарок Лешке на день рождения

Filed under: Uncategorized — Метки: — Записки старушки Мадикен @ 08:46

Посвящается тебе.
Я – это я, он – это ты, они – это они.

Школа была полна звуков весны и приближающихся каникул. Мой девятый класс подходил к концу. Окна блестели солнечными лучами, в них отражались лужи и голубое небо. Я бежала по лестнице на первый этаж, разворачивая на ходу конфету, но на последней ступеньке меня поймал Олег. Рядом с ним стоял мальчик, с которым каждая девчонка нашей школы хоть раз мечтала сходить в кино.
— Хочу познакомить тебя со своим другом, – медленно сказал Олег. Он вообще говорил медленно.
Я встала на ступеньку повыше, чтобы оказаться одного роста с Олегом, недаром его звали Длинный, и засунула в рот конфету.
— Знакомь.
— Леха Одолламский – Зинкатимофеева, – почему-то все в школе говорили мое имя и мою фамилию в одно слово.
Я медленно разжала пальцы с фантиком, и он полетел на ступеньку.
— Ой, — сказал я. — Упало…
— Ай-яй-яй, как не стыдно, – сказал Лешка.
Я поплевала на ладошки и потерла ими щеки, которые должны были стать после этого красными.
— Очень стыдно, – как можно более убедительно сказала я.
Уж поверьте, я сделала все, чтобы остаться в памяти.
В кино мы тогда не пошли, зато школьные завтраки превратились для меня в сплошной цирк. Как только я появлялась в дверях столовой, ко мне тут же подходил Лешка. «Собралась поесть? Опять?! Ведь это ужас. Как ты можешь здесь есть? Тебе разве не жалко этот блинчик? Посмотри на него, он не хочет, чтобы ты его ела. А это какао? Ты его что, пить собираешься? » Дальше следовали какие-то слова о длинной, очень длинной молекуле глюкозы, которая обязательно должна была запутаться в моих кишках, какао благополучно выливалось в школьный фикус, стоявший в углу столовки, я хохотала и давилась блинчиком. Я даже не помню, как реагировали на все это окружающие, потому что их просто не видела.
Надо сказать, что мы не были парой. У Лешки была девушка, я тоже была в кого-то влюблена. После школы мы даже не встречались, и в армию я Лешку не провожала и не ждала, когда он вернется. Вернулся он неожиданно и тут же встретил меня в дверях, когда я пришла на день рождения все того же Олега. Как ни странно, но Олега дома не оказалось, он ушел встречать гостей, а мы с Лешкой столкнулись нос к носу у распахнутой двери, и с тех пор, кажется, уже и не расставались.
Мы ели клубнику, Лешка писал на салфетках цитаты из Хармса и Волошина, обещал отвезти меня летом в Коктебель, и было совсем не похоже, что всего неделю назад он вернулся из армии. Кстати, это все Лешкино вранье, что я сидела у него на руках уже на том же дне рождения. Клубникой он меня кормил, это точно, но на руках я у него сидела много позже, почти через неделю. Вот тогда я у него с рук просто не слезала. Дело в том, что хотя было и не похоже, что он пришел из армии, но по косвенным признакам это можно было определить. В частности это выражалось в том, что каждый день он проходил по несколько десятков километров. Это сейчас он утверждает, что просто любит ходить, всему же есть предел. Уж не знаю, какая протяженность российско-норвежской границы, но по моим ощущениям мы ежедневно проходили именно это расстояние. Я столько ходить не могла, поэтому выполняла роль рации, вещь-мешка и автомата вместе взятых, а попросту говоря, сидела у Лешки на шее.
Это было в июле, двадцать лет назад, а в августе он сделал мне предложение.
Это отдельная длинная история, но сейчас, когда мы приходим в нашу школу на выборы, Лешка всегда тащит девчонок именно на то место на лестнице, где мы тогда стояли. «Ну и нахальный же вид был у вашей мамы!» — каждый раз заявлет он. Вот врет же :))

Older Posts »

Блог на WordPress.com.